Всего себя стивенс: John Legend. All of Me. ( ) / .

Всего себя стивенс: John Legend. All of Me. ( ) / .

Содержание

All of me — John Legend | Перевод и текст песни | Слушать онлайн

What would I do without your smart mouth
Drawing me in, and you kicking me out
Got my head spinning, no kidding, I can’t pin you down
What’s going on in that beautiful mind
I’m on your magical mystery ride
And I’m so dizzy, don’t know what hit me, but I’ll be alright

My head’s under water
But I’m breathing fine
You’re crazy and I’m out of my mind

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all, all of me
And you give me all, all of you, oh

How many times do I have to tell you
Even when you’re crying you’re beautiful too
The world is beating you down,
I’m around through every mood
You’re my downfall, you’re my muse
My worst distraction, my rhythm and blues
I can’t stop singing, it’s ringing, in my head for you

My head’s under water
But I’m breathing fine
You’re crazy and I’m out of my mind

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all of me
And you give me all, all of you, oh

Give me all of you
Cards on the table, we’re both showing hearts
Risking it all, though it’s hard

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all of me
And you give me all of you

I give you all, all of me
And you give me all, all of you, oh

Что бы я делал без твоего острого язычка?
Ты притягиваешь меня и тут же отталкиваешь.
Я сбит с толку, без шуток, я не могу понять тебя.
Что же происходит в этой чудесной головке?
Я с тобой в этом волшебном и загадочном приключении
И голова идет кругом, не пойму, что это со мной, но я буду в порядке.

Моя голова под водой,
Но я дышу свободно.
Ты сумасшедшая и я схожу с ума.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя, полностью,
И я отдам тебе всего себя, полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Сколько раз мне нужно тебе повторять,
Что даже, когда ты плачешь, ты прекрасна?
И когда мир сбивает тебя с ног,
Я рядом с тобой в радости и в горе.
Ты моя погибель и ты моя муза,
Мое безумие, мой ритм и мой блюз.

Я не могу перестать подпевать, эта мелодия — ты — в моей голове.

Моя голова под водой,
Но я дышу свободно.
Ты сумасшедшая и я схожу с ума.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя полностью,
И я отдам тебе всего себя полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Дай мне всю себя,
Карты на стол, мы оба обнажаем сердца 1
Рискуем всем, хоть это и нелегко.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя полностью,
И я отдам тебе всего себя полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Я отдаю тебе всего себя,

И ты отдаешь мне всю себя.

All of me ? John Legend текст песни, перевод на русский, джон легенд, ол оф ми

Джон Роджер Стивенс (англ. John Roger Stephens), профессионально известный как Джон Ледженд (англ. John Legend) – американский певец, автор песен и актёр, один из музыкальных легенд. Джон Ледженд «All of Me» («Ол оф ми», с англ. «Всего себя») написал в 2013 году, посвятив песню своей супруге Крисси Тейген.

John Legend – All of me

What would I do without your smart mouth
Drawing me in, and you kicking me out
Got my head spinning, no kidding, I can’t pin you down
What’s going on in that beautiful mind
I’m on your magical mystery ride
And I’m so dizzy, don’t know what hit me, but I’ll be alright.

My head’s under water
But I’m breathing fine
You’re crazy and I’m out of my mind.

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections

Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all, all of me
And you give me all, all of you, oh.

How many times do I have to tell you
Even when you’re crying you’re beautiful too
The world is beating you down,
I’m around through every mood
You’re my downfall, you’re my muse
My worst distraction, my rhythm and blues
I can’t stop singing, it’s ringing, in my head for you.

My head’s under water
But I’m breathing fine
You’re crazy and I’m out of my mind.

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all of me
And you give me all, all of you, oh.

Give me all of you
Cards on the table, we’re both showing hearts
Risking it all, though it’s hard.

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all of me
And you give me all of you.

I give you all, all of me
And you give me all, all of you, oh.

Джон Ледженд — Всего себя

Что бы я делал без твоего острого язычка?
Ты притягиваешь меня и тут же отталкиваешь.
Я сбит с толку, без шуток, я не могу понять тебя.
Что же происходит в этой чудесной головке?
Я с тобой в этом волшебном и загадочном приключении
И голова идет кругом, не пойму, что это со мной, но я буду в порядке.

Моя голова под водой,
Но я дышу свободно.
Ты сумасшедшая и я схожу с ума.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя, полностью,

И я отдам тебе всего себя, полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Сколько раз мне нужно тебе повторять,
Что даже, когда ты плачешь, ты прекрасна?
И когда мир сбивает тебя с ног,
Я рядом с тобой в радости и в горе.
Ты моя погибель и ты моя муза,
Мое безумие, мой ритм и мой блюз.
Я не могу перестать подпевать, эта мелодия – ты – в моей голове.

Моя голова под водой,
Но я дышу свободно.
Ты сумасшедшая и я схожу с ума.

Красивую кавер-версию песни записал южнокорейский певец и актёр Park Chanyeol (Пак Чханёль). Можно бесплатно скачать песню «All of Me» John Legend в mp3 формате или слушать музыку онлайн на каком-нибудь radio.

Загрузка…

Перевод песни John Legend All of me

All of me

What would I do without your smart mouth
Drawing me in, and you kicking me out
Got my head spinning, no kidding, I can’t pin you down
What’s going on in that beautiful mind
I’m on your magical mystery ride
And I’m so dizzy, don’t know what hit me, but I’ll be alright

My head’s under water
But I’m breathing fine
You’re crazy and I’m out of my mind

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all, all of me
And you give me all, all of you, oh

How many times do I have to tell you
Even when you’re crying you’re beautiful too
The world is beating you down,
I’m around through every mood
You’re my downfall, you’re my muse
My worst distraction, my rhythm and blues
I can’t stop singing, it’s ringing, in my head for you

My head’s under water
But I’m breathing fine
You’re crazy and I’m out of my mind

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all of me
And you give me all, all of you, oh

Give me all of you
Cards on the table, we’re both showing hearts
Risking it all, though it’s hard

‘Cause all of me
Loves all of you
Love your curves and all your edges
All your perfect imperfections
Give your all to me
I’ll give my all to you
You’re my end and my beginning
Even when I lose I’m winning
‘Cause I give you all of me
And you give me all of you

I give you all, all of me
And you give me all, all of you, oh

Всего себя

Что бы я делал без твоего острого язычка?
Ты притягиваешь меня и тут же отталкиваешь.
Я сбит с толку, без шуток, я не могу понять тебя.
Что же происходит в этой чудесной головке?
Я с тобой в этом волшебном и загадочном приключении
И голова идет кругом, не пойму, что это со мной, но я буду в порядке.

Моя голова под водой,
Но я дышу свободно.
Ты сумасшедшая и я схожу с ума.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя, полностью,
И я отдам тебе всего себя, полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Сколько раз мне нужно тебе повторять,
Что даже, когда ты плачешь, ты прекрасна?
И когда мир сбивает тебя с ног,
Я рядом с тобой в радости и в горе.
Ты моя погибель и ты моя муза,
Мое безумие, мой ритм и мой блюз.
Я не могу перестать подпевать, эта мелодия — ты — в моей голове.

Моя голова под водой,
Но я дышу свободно.
Ты сумасшедшая и я схожу с ума.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя полностью,
И я отдам тебе всего себя полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Дай мне всю себя,
Карты на стол, мы оба обнажаем сердца 1
Рискуем всем, хоть это и нелегко.

Потому что я полностью
Люблю тебя полностью.
Я люблю твои изгибы и неровности,
Все твои совершенные несовершенства.
Дай мне всю себя полностью,
И я отдам тебе всего себя полностью.
Ты мое начало и мой конец.
Даже когда я проигрываю я побеждаю.
Потому что я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Я отдаю тебе всего себя,
И ты отдаешь мне всю себя.

Перевод Sufjan Stevens — All of Me Wants All of You и текст песни

Shall we beat this or celebrate it?
You’re not the one to talk things through
You checked your texts while I m*sturbated
Manelich, I feel so used

Found myself on Spencer’s Butte
Traced your shadow with my shoe
Empty outline changed my view
Now all of me thinks less of you

Источник teksty-pesenok.ru
On the sheet I see your horizon
All of me pressed onto you
But in this light you look like Poseidon
I’m just a ghost you walk right through

Saw myself on Spencer’s Butte (All of me wants all of you)
Landscape changed my point of view (All of me wants all of you)
Revelation may come true (All of me wants all of you)
Now all of me thinks less of you (All of me wants all of you)

(All of me wants all of you)

Сможем ли мы победить это или отпраздновать это?
Ты не тот, чтобы говорить вещи через
Ты проверил свои сообщения, пока я м*стурбировал
Манелич, я чувствую себя использованным

Нашел себя на Спенсера Бьютте
Проследил твою тень с моим ботинком
Пустая схема изменила мой взгляд
Теперь я все меньше думаю о тебе

Источник teksty-pesenok.ru
На листе я вижу твой горизонт
Все меня навалились на тебя
Но в этом свете вы выглядите как Посейдон
Я всего лишь призрак, через который ты идешь

Видел себя на Бьютте Спенсера (все меня хотят всех вас)
Пейзаж изменил мою точку зрения (все меня хотят всех вас)
Откровение может сбыться (все меня хотят всех вас)
Теперь все из меня меньше думают о вас (Все хотят всех вас)

(Все меня хотят всех вас)

Мир глазами дворецкого: Кадзуо Исигуро, «Остаток дня».


Мир глазами дворецкого.

«Остаток дня» — это развернутое, расширенное до размеров романа, определение слова «служить».
Главный герой, Стивенс, потомственный дворецкий. Впервые за много лет он получает возможность отправиться в отпуск. Взяв хозяйский автомобиль, он едет сквозь Англию, и эта поездка – вид дороги, ощущение пути, – пробуждает в нем воспоминания…
1935-39 годы, предчувствие войны, сомнительные политические решения его хозяина – все это не волнует Стивенса, ведь смысл его жизни в другом – в сохранении порядка в доме, чистоты на кухне и мира среди слуг. Стивенс одержим поистине японским стремлением к совершенству, всего себя он отдает работе и не замечает очевидных и, пожалуй, более важных вещей – что жизнь проходит мимо и что одна из его сотрудниц в него влюблена…

«Остаток дня» — книга тихая и неторопливая, не только герой, но и автор здесь ни разу, кажется, не повышает голос, и потому смысл некоторых сцен и диалогов начинаешь понимать уже post factum, дочитав и отложив роман. Кадзуо Исигуро обладает способностью одному жесту/реплике придавать сразу несколько смыслов – подтекст в его романах всегда шире и интересней собственно текста. И потому многим читателям описание жизни дворецкого поначалу может показаться скучным и недостойным внимания. Ведь весь сюжет здесь – это в основном разговоры о чистоте полов, сервировке стола, найме и увольнении рабочих. Когда Стивенса пытаются втянуть в серьезный политический спор, он невозмутимо отвечает: «это не моего ума дело», — и продолжает разливать вино по бокалам. Даже личная трагедия – например, смерть отца, – не способна внести изменения в график его работы.
Критики часто ставили это в вину Исигуро: мол, герой его больше похож на киборга – идеальный дворецкий, практически лишенный чувств и привязанностей. Таких, мол, в реальности не существует.
Но я бы поспорил с этим: во-первых, Стивенс совсем не лишен чувств, дело в другом – он пытается подавить их всякий раз, когда они мешают выполнению его долга. Для него принцип важнее любых личных предпочтений. И это – очень важно для понимания его характера. А во-вторых, Исигуро, возможно, и не стремился сделать Стивенса реалистичным. «Остаток дня» – это скорее попытка поразмышлять над вопросами: а в чем вообще смысл? В служении? Но чем мы руководствуемся, когда выбираем – кому служить: человечеству, хозяину, Богу или любимой женщине? И как определить, был ли это правильный выбор? Действительно ли твое служение приносит пользу? А может – это не важно? Но важно другое – делать свое дело достойно? Ведь все равно, когда жизнь подходит к концу – мы начинаем прокручивать ее назад, вспоминая дилеммы и часто жалея о прозеванных возможностях.

Текст песни Джан джигяр — Влюблённый Плановой перевод, слова песни, видео, клип

Как все люди я родился неожиданна влюбился
Поломал всего себя и живу тебя любя
Мои темные делишки казино вино картишки
Что мне делать ведь мне в кровь постучалося любовь

Что с того что плановой зато рядышком с тобой
Буду вечно джана знай мне любовь свою отдай
Ах и что что плановой джан джигяр всегда с тобой
Буду вечно ты лишь знай мне любовь свою отдай

Долгожданный твой ответ намекает мне на нет
Сердце биться чаще стала на меня тоска напала
Украду тебя родная зацелую золотая
Будь по жизни ты со мной
Я сверну весь шар земной

Мои темные делишки казино вино картишки
Что мне делать ведь мне в кровь постучалося любовь

Что с того что плановой зато рядышком с тобой
Буду вечно джана знай мне любовь свою отдай
Ах и что что плановой джан джигяр всегда с тобой
Буду вечно ты лишь знай мне любовь свою отдай
2 раз

Like all people I was born unexpectedly fell in love
I broke all myself and live loving you
My dark affairs casino wine of cards
What should I do because love knocked on my blood

So what’s planned, but next to you
I will be forever jana know me give your love
Oh and that the planned dzhan jigar is always with you
I will be forever you just know to me give your love

Your long-awaited answer hints at me not
My heart began to beat faster, melancholy attacked me
I will steal you, dear, kiss you gold
Be with me in life
I will fold the whole globe

My dark affairs casino wine of cards
What should I do because love knocked on my blood

So what’s planned, but next to you
I will be forever jana know me give your love
Oh and that the planned dzhan jigar is always with you
I will be forever you just know to me give your love
2 times

Фьюри назвал себя лучшим боксером в мире после победы над Уайлдером :: Единоборства :: РБК Спорт

Британец отметил, что его американский соперник тоже очень сильный боксер — второй в мире, после него

Читайте нас в

Новости Новости

Фото: Ethan Miller/Getty Images

Британец Тайсон Фьюри после второй подряд победы нокаутом над американцем Деонтеем Уайлдером назвал своего соперника вторым по силе боксером в мире. Себя же он считает лучшим.

«Великий актер Джон Уэйн говорил: «Я сделан из чугуна и стали, детка». Прежде всего я хочу поблагодарить Бога за то, что он сделал мои ноги сильными. Пару раз я падал, мне было больно. Уайлдер — сильный панчер и крутой парень», — сказал Фьюри после боя.

«Этот бой был достоин любой трилогии в истории спорта. Мне не за что извиняться. Уайлдер — крутой боец. Сегодня мне пришлось очень постараться. Я всегда говорил, что я лучший в мире, а Уайлдер — второй, после меня», — передает слова Фьюри портал BoxingScene.

Поединок Фьюри и Уайлдера прошел в Лас-Вегасе и завершился нокаутом в 11-м раунде. Благодаря победе британец сохранил чемпионский пояс по версии Всемирного боксерского совета (WBC) в супертяжелом весе.

Первый поединок боксеров, прошедший 1 декабря 2018 года, завершился вничью. Во втором поединке, в феврале 2020-го, Фьюри победил нокаутом.

Автор

Иван Витченко

Уоллес Стивенс, «Не идеи о вещи, а сама вещь — Поэзия Письма Гека Гутмана» , который сам был юристом. Очень хороший адвокат. Я упомянул это с самого начала, потому что мой друг и я согласились, что для Стивенса всегда было еще одно восприятие одного из самых основных вопросов: реальность реальна или воображаема.Это то, что мы принимаем за «реальный» мир, как он есть — «Ding an sich», как напомнил мне мой друг-адвокат, имя, которое дал ему Кант, «самой вещи»; или это реальность, которую мы встречаем и знаем как мир, встреча, которая создается в упорядочивающих силах разума и посредством них. Я не уверен, что Стивенс когда-либо выбирал одно или другое. Это было взаимодействие между двумя возможностями, которые очаровали его.

Стихотворение, которое мы будем изучать, имеет особое значение, так как оно было последним стихотворением в Собрании стихов Стивенса, место, которое он сам выбрал.Может быть, это стихотворение — его последнее слово? С другой стороны, он замечательно закончил другое стихотворение: «Ум никогда не может быть удовлетворен, никогда». Заключительное заявление или просто часть непрекращающегося диалога? Я не могу сказать, хотя следующее эссе предполагает «вымысел» (любимое слово Стивенса и одно из его основных убеждений относительно того, с чем мы живем), что за ним было последнее слово. Эта реальность существует вне нас и нашего воображения.

 

Уоллес Стивенс
Не идеи о вещи, а сама вещь
 

В самый ранний конец зимы,
В марте, тощий крик извне

Он знал, что слышал это,
Крик птицы, днем ​​или раньше,
В начале мартовского ветра.

Солнце вставало в шесть,
Уже не потрепанный щеголь над снегом…
Это было бы снаружи.

Не от обширного чревовещания
Из выцветшего папье-маше сна…
Солнце светило снаружи.

Этот тощий крик — это был
Хорист, чье «с» предшествовало хору.
Он был частью колоссального солнца,

Окруженный его хоровыми кольцами,
Еще далеко.Это было похоже на
Новое знание реальности.

 

           Недавно я писал о Райнере Марии Рильке. Хотя его «личность» была противоположна всему, что я ценю и чем увлекаюсь, я удивляюсь, что я все-таки люблю его стихи. То же самое я мог бы сказать о стихах Уоллеса Стивенса.

         Стивенс родился в Пенсильвании и поступил в Гарвард, чтобы поступить в колледж. Он хотел быть драматургом, но его отец сказал ему, что, поскольку в драме нет денег, он должен изучать право, чтобы содержать себя.Он так и сделал: изучил право. И хотя он написал несколько ранних (нереализованных) драм, чтобы заработать на достойную жизнь, он занимался юридической практикой в ​​качестве поверенного в страховой компании, в конце концов перейдя в более крупную фирму в Хартфорде, штат Коннектикут.

         Он был хорош в том, что делал, и, похоже, ему это нравилось. Ничто так не волновало Стивенса, как контракт на 400 страниц (ну, он тоже любил поэзию!). Он дослужился до должности главного юрисконсульта одной из крупнейших в мире страховых компаний, Hartford Accident  and Indemnity Company.Говоря откровенно, он стал корпоративным руководителем высшего уровня. Он был убежденным республиканцем. Он был предубежден против чернокожих и евреев. Его политика была решительно консервативной. Он вел себя как богатый банкир, которым во многих смыслах и был.

         И все же он писал великолепные стихи. Он был настроен на сложности нашего мышления и нашего бытия в мире. Он мог быть честным в своих стихах так, как я не думаю, что он мог бы быть честным в своей повседневной жизни или в своей социальной сфере.

          Многие его стихи об одиночестве и депрессии, о безответном стремлении к счастью. В стихотворении, которое меня очень привлекает и которое я не совсем понимаю, он произносит строки, которые глубоко звучат во мне, и я думаю, что они глубоко отзовутся в вас. Он выражает то, чего жаждут наши сердца, стремление, которое мы слишком часто не хотим выражать (из-за трусости не только перед другими, но и перед собой?), за исключением поверхностных и сентиментальных способов. Это из странного амперсанда «О ярких и синих птицах и Гала-солнце»:

На мгновение они веселы и являются частью
Элемента, самого точного для нас элемента,
В котором мы произносим радость как наше собственное слово.

Он там, будучи несовершенным, и с этими вещами
И эрудирован в счастье, ничему не наученный,
Что мы радостно сами и мыслим

Без труда мысли, в той стихии,
И мы чувствуем, в некотором отдалении, на мгновение, как будто
Там была яркая  scienza  вне нас,

Веселье, которое есть, не просто зная , [Мой жирный шрифт]

         У меня есть добавлены акценты, чтобы привлечь ваше внимание к этим замечательным заявлениям.Я бы спросил со всей серьезностью: не выражает ли он самое сокровенное желание нашего сердца? Быть «радостными самими собой» и быть способными произносить «радость», как если бы это слово было глубоко связано с нами, так что оно является существенным для того, чем мы являемся: «произносить радость как наше собственное слово» ? Не хотим ли мы все просто стать , «без труда мысли», чтобы постичь «веселье бытия, а не только знание»? Быть «эрудитом в счастье»? Я восхищаюсь Стивенсом и тем, что он рассказывает нам не только о себе, но и о нас самих в этом стихотворении.

         Вау. Этот застегнутый на все пуговицы руководитель, живший в небольшом особняке в Коннектикуте, я верю, пришел к тому, чего мы так жаждем и никогда не достигаем. Ну, он так и не достиг этого, «это» заключалось в том, чтобы жить в радости и с радостью, принимать радость, как будто это воздух, которым мы дышим, и ядро ​​нашего существа. Возможно, были моменты, когда он ел спелые фрукты или был в разгаре написания стихов, когда он познавал радость. Но был ли он «эрудирован в счастье»? Я так не думаю. Отсюда чудесные стихи, которые он написал о депрессии.

         Я уже говорил, что не все понимаю в «О ярких и синих птицах и праздничном солнце». Стивенс знает почему. У меня возникают трудности со следующим стихотворением, которое я собираюсь здесь процитировать, но тогда у меня возникают трудности со многими стихотворениями. Этот дузи. Тем не менее, каким бы трудным ни было стихотворение, Стивенс показывает, что действительно многое понял.

         Это позднее стихотворение «Человек, несущий вещь» он начинает со строки: «Стихотворение должно сопротивляться разуму почти/Успешно.«После этого открытия стихотворение — это я, сопротивляющийся моему интеллекту. И все же последняя строка остается ясной, особенно в том, что касается ясности: «Когда яркое очевидное стоит неподвижно в холоде». Я предполагаю, что стихотворение о блуждании в неведении через белую метель, которая идет всю ночь, и о пробуждении в мире после того, как метель прошла. Внезапно все становится ярким, холодным и ясным.

         Стихотворение, на котором мы собираемся сосредоточиться, также о рассвете и ясности рассвета.Это, как я сказал, когда писал о произведении Ричарда Уилбура «Любовь зовет нас к вещам этого мира», aubade, стихотворение о раннем утре. Как и в случае с Уилбуром, стихотворение начинается с поэта где-то между сном и бодрствованием, в месте, где он сознательно пробуждается от мира снов.

В самый ранний конец зимы,
В марте, тощий крик извне
Казалось, звук в его сознании.

 

Откуда мы знаем, что он проснулся? Вторая строфа пояснит это.Здесь, в первой строфе, поэт говорит нам, что это конец вещей — зимы, ночи — и начало новых вещей. Весна, день и, как категорично скажет последняя строчка, «новое познание действительности».

         О чем он говорит? «Реальность»? Действительно? Он слышит, и мы все слышим это ранним утром везде, где есть деревья для ночлега птиц (то есть, может быть, не в самом бетонном из бетонных каньонов посреди некоторых городов), песни птиц, пробуждаемых светлеющим светом. небо и пришествие, когда день сменяет уходящую ночь.Он просыпается от звуков, которые для него внешние, не вымыслы сна, а настоящие звуки, которые исходят от настоящих птиц. Я представляю, как эти птицы чирикают и поют за окном его спальни.

         (Позвольте мне процитировать здесь Уолта Уитмена, и это будет не единственный раз, когда я проведу связь между Стивенсом, консервативным застегнутым на все пуговицы банкиром, и диким, бородатым, бродягой Уитменом; этой опорой истеблишмента и этим мятежником; осторожный поэт и изобретатель растянутого свободного стиха.Тем не менее, Уолт Уитмен также писал о рассвете и уходе от сновидений. Уитмен, однако, проявляет глубокую привязанность к исцеляющей силе ночи и сна, которую он называет «бодрящей»: люблю вас.

Почему я должен бояться довериться тебе?
Я не боюсь, я хорошо выдвинут тобой, я люблю богатый бегущий день, но я не покидаю ту, в которой я так долго лежал.

Для Уитмена этот отрывок в последнем разделе «Спящих», который относится к «богатому бегущему дню», также означает потерю того, что бодрит, а с точки зрения всего стихотворения — того, что объединяет всех людей. Для Уитмена первостепенно важно, чтобы все мы спим и все были демократически одинаковыми — мечтателями. Во сне мы мечтаем; мечты объединяют нас в цельности и здоровье. Однако для Стивенса, как и для Уилбура и аубада Филипа Ларкина, о котором я писал некоторое время назад, проснуться означает столкнуться с миром и покинуть «мир грез».]

         Когда Стивенс пробуждается ото сна, он сталкивается с пением птиц за окном.

Он знал, что слышал это,
Крик птицы, при свете дня или раньше,
В начале мартовского ветра.

Когда манит первый свет, птицы начинают петь. Они поют перед лицом холодного резкого ветра «начала марта». Я полагаю, если бы мы читали символически, песня сохраняется, жизнь продолжается, даже если холод окутывает землю. И песня, и жизнь пережили муки зимы.(Я постоянно цитирую кульминационные строки «Оды западному ветру» Шелли людям здесь, в Вермонте, где часто, даже весной, зима кажется бесконечной: «Если придет зима, неужели весна будет далеко позади?» Далее на этих страницах вы найдете это стихотворение).

Солнце вставало в шесть,
Больше не потрепанный щеголь над снегом…
Это было бы снаружи.

         Раннее утро, около шести. Солнце поднимается над горизонтом: об этом чуть позже. Но солнце настоящее, а не «потрёпанное рисование» над снегом. «Потрепанное щегольство?» Одна из вещей, с которыми мы часто сталкиваемся у Стивенса, — это огромный словарный запас. Это может сбить с толку словесная пиротехника человека, который учился в Гарварде и считает себя высшим обществом. Я не могу с этим поспорить. Но это также и наслаждение, это наслаждение плодовитостью нашего языка, в котором есть слова, звучащие странно, а значения кажутся неясными.Но какие слова!

         «Шикарство»: «яркая уверенность в стиле или манерах», от исторического слова, означающего «плюмаж из перьев, особенно используемый в качестве головного убора». Итак, строки означают, что солнце встает в шесть, извне, а не просто как плод нашего воображения. «Снаружи.»

Это было не F ROM V AST V M
из S M
из S LEP ‘ S FA DED Papier-Mâch é
s un wa s приход f rom out s ide.

Стивенс повторится: это не солнце поэтов или мифов, а настоящее, настоящее солнце. Это не часть наших снов, «огромного чревовещания / Из выцветшего папье-маше сна». Какая аллитерация и ассонанс! Это « v ast v entriloquism» и в следующей строке «f a ded… папье-маше é ». ) не говоря уже о «ф» в первой строке, подхватываемой второй и повторяющейся повторением «от» в третьей; или «с» в словах «обширный» и «сон», «солнце» и «бок»; а другая «с» звучала как «з» в «был» (в строках 1 и 3 этой строфы) и «чревовещание».

         Но вернемся к строфе. Когда мы спим, нам снятся сны, и сны занимают наш разум, имитируя мир, из которого они произошли. Вот почему мир сновидений — это «огромное чревовещание». А сны, вопреки утверждениям других писателей, включая Уитмена, не так реальны, как реальный мир, в котором мы просыпаемся. Это солнце не из искусственного мира — мира папье-маше, искусства, мира сновидений, — а из чего-то реального, из чего-то «вне» воображаемого я.

         Позвольте мне сделать шаг назад.Для многих читателей это суть Стивенса, его постоянные размышления об отношениях между реальностью и воображением, о «реальном» мире и мире, воспринимаемом через наше воображение и упорядоченном человеческим разумом. (Это то, что мы с моим другом-адвокатом обсуждали за обедом.) 

         Можно заблудиться в этом движении между реальностью и воображением, между миром вокруг нас и тем миром, каким мы его себе представляем. Я думаю, это то, что очень привлекало Стивенса, эта сложная и непрерывная диалектика между вещами реальными и вещами воображаемыми.Его великолепная «Идея порядка в Ки-Уэсте», например, выдвигает на первый план эту диалектику. Я думаю, что это одно из величайших стихотворений двадцатого века, посвященное не только красоте песни, но и тому, как мир, воображаемый в песне, преображает «действительный» мир, «упорядочивая, углубляя, очаровывая» его.

            Но я пришел к выводу, что этот «философский поэт», которого многие считают областью Стивенса, стоит между нами и нашим опытом чтения его стихов.Одна из великих читательниц Стивенса, Хелен Вендлер, написала о нем короткую книгу, в которой, насколько я помню, говорится, что он в первую очередь поэт эмоций, а не сложности мысли. (Она написала более раннюю, гораздо более объемную книгу о Стивенсе как поэте-философе.) Для Вендлера, после многих лет чтения Стивенса, сложность мысли присутствует, но его стихи в первую очередь противостоят тому, что «вид вещей оставил то, что мы чувствовали//В том, что мы видели», как он написал в «Открытке с вулкана».

             «Не идеи о вещи» — это о реальности и воображении, а также о требованиях каждого из них, да; но еще больше о радости пробуждения по утрам и прослушивания пения птиц.И источником этой радости является мир, в котором мы живем: он говорит и о пении птиц, и о восходящем солнце, что они «исходили из вне » [курсив мой].

            Звук, который он слышит, является одновременно и «тощим криком» птиц на первом рассвете, и, как показывают следующие строки, «звуком» восхода солнца над горизонтом в мысленном ухе. Правила синестезии: то, что можно увидеть, здесь описывается как то, что можно услышать. Птицы, солнце: они «снаружи».

Этот тощий крик — это был
Хорист, чье «с» предшествовало хору.
Это была часть колоссального солнца

         Давайте посмотрим на метафору, которая мне кажется блестящей. Песня птицы, которую он слышит, подобна звуку ноты, которая закрепляет хор, придавая ему точный тон, на который будут ссылаться все участники хора, когда будут петь. На практике это иногда дает член хора с абсолютным слухом или дудка; для оркестра, который также должен играть «в унисон», гобой играет ля, а затем передает ноту первой скрипке.В этой строфе стихотворения член хора издает тон, который станет точкой опоры, на которую весь хор вознесет свои объединенные голоса. Птица дает «ключ», в котором будет звучать весь хор — восходящего солнца. «Солнце колоссальное»

Окруженное своими хоровыми кольцами,
Еще далеко. Это было похоже на
Новое знание реальности.

— это массовый хор, поющий о приходе дня. «Солнце // в окружении своих хоровых колец».

         Вернемся к стихотворению и к тому, что оно нам представляет.Рассказчик стихотворения просыпается под пение птиц ранним утром. Их песня — предзнаменование дня. На самом деле пение птиц — это предзнаменование восхода солнца над горизонтом, сияния, которое вот-вот наполнит мир. Позвольте мне снова обратиться к Уитмену, к кульминационному разделу 24 «Песни о себе». Этот раздел находится в самой середине этого длинного стихотворения и знаменателен тем, что впервые поэт заявляет о себе, называет себя, называет себя [этот текст из первого издания 1855 г.]: «Уолт Уитмен, американец, один грубости, космос.В конце раздела, отпраздновав сначала себя, а затем свое тело, Уитмен размышляет о наступающем дне [здесь текст из окончательного издания Листья травы ]:

Узреть рассвет!
Небольшой свет меркнет огромные и прозрачные тени,
Воздух приятный для моего вкуса.

……

Что-то, чего я не вижу, поднимает либидинозные штыри вверх
Моря яркого сока заливают небеса.

 

Уитмен, как я уже сказал, восхвалял свое тело, свою имманентность миру.Для него всего лишь короткий шаг от провозглашения «Я обожаю себя, меня так много, и все такое сладкое» до того, как он видит внешний мир, предстающий перед ним во всей его либидинозной красе. Солнце восходит, и все чудеса внешнего мира пред ним и вокруг него.

         Стивенс считает, что на рассвете не так много секса. Но восходящее солнце, его огромный хор празднования самого себя и физического мира, является связующим звеном пробуждения. И самого себя, от сна, и сознания того, кто и что мы есть.Он просыпается под пение птиц, под первые «либидинозные всполохи» восхода, под появление солнца и дневного света. Он поражен тем, что живет в этом физическом мире, освещенном солнцем во всей его красе. Однажды Стивенс блестяще написал в заключительной части своей длинной поэмы «Esthétique Du Mal»: «Величайшая бедность — не жить в физическом мире».

         Песня птиц, первый свет, восход солнца. Это стихотворение. «Это было похоже на / Новое знание реальности».
         Каждый день мы просыпаемся в лучах славы этого мира.Каждый день.

         Это стихотворение является для меня великолепным подтверждением этого факта. Стивенс, в некотором роде самый философский из поэтов, кажется, говорит: «Вы можете взять все свои сложности мысли и свалить их в одну кучу». Каждый день мы пробуждаемся и познаем реальность физического мира, которая находится прямо перед нашими чувствами». (Я усложню это чтение: он говорит это в стихотворении, своем он прибегает к воображению с его метафорами первых лучей солнца как хора и птичьего пения как свирели хора-солнца.Не так уж и «вне» разума, не так ли?)

         Но позвольте мне вернуться к моему основному аргументу. Стивенс решил, что это стихотворение «Не идеи о вещи, но сама вещь» завершает его сборника стихов . Это было его последнее заявление. Существует мир вне себя и формирования ума.

         И все же мне интересно, нет ли у стихотворения другого измерения. Простите меня здесь, если я выхожу за пределы стихотворения в нечто, что меня занимает, может быть, уводит меня от того, что я написал, к чему-то другому.Вы можете перестать читать здесь, если хотите, если хотите придерживаться «самого стихотворения».

          Несколько раз в неделю я пью кофе в центре Берлингтона с моим другом Фредом и работаю над этими «эссе» о стихах. Сегодня, в разгар написания, мы кратко обсудили нынешние дожди и наводнения на Среднем Западе, засуху в Индии, высокие температуры в Гренландии, необычно высокие температуры в Париже. Изменение климата, или, как его называли до того, как научная терминология нормализовала и обезвредила его, «глобальное потепление».

         Почему, когда температура повышается и наша планета неумолимо движется к уничтожению жизни, мы все не осознаем, что нас ждет впереди? Что выброс углекислого газа в нашу атмосферу приводит к обесцвечиванию коралловых рифов, нарушению наших пищевых цепей, затоплению как внутренних частей наших континентов, так и наших береговых линий? Почему нет «зари» этого осознания?

         Почему, как пронзительно напоминает нам стихотворение, мы, коллективно как биологический вид, не обладаем «новым знанием реальности»? Почему свет «все еще далеко», хотя предзнаменования его присутствия окружают нас?

         Не знаю.Я не знаю. С этой точки зрения стихотворение Стивенса кажется образцом того, как мы можем пробудиться к тому, что нас ждет впереди. Почему этого не происходит? Почему мы не замечаем того, что находится на нашем горизонте?

         Я мог бы написать о корпорациях и их влиянии на то, как мы спорим и думаем; о спекулянтах, чье богатство зависит от того, ничего ли мы не изменим; о массах людей, которые живут плодами достижений науки, но, кажется, слишком готовы отвергнуть то, что показывает нам наука.

         Все верно: мы живем во времена управляемого отрицания.Управляется особыми интересами, которые считают прибыльность более важной, чем выживание.

         И все же, и все же это недостаток воли, эта неспособность увидеть «новое знание реальности», которое все больше предстает перед нами, как когда-то перед Стивенсом восход солнца. Стихотворение, столь удивительное для меня своим ошеломляющим признанием того, что существует мир вне нас и наших трудоемких умственных представлений, мир песни, яркости и света, при котором мы можем видеть: это стихотворение также стало для меня стоящим. , как противовес неудачному отказу увидеть, что такое на самом деле перед нами.

         Торо завершил Уолден образом восхода солнца: солнце восходит повсюду! Для него это был символ признания реальности, однако он выражал ее с одновременным страхом, что мы можем решить жить в слепоте к свету.

Но таков характер этого завтрашнего дня, который никогда не может стать рассветом по прошествии времени. Свет, ослепляющий наши глаза, есть для нас тьма. Только тот день рассветает, к которому мы бодрствуем. До рассвета еще день. Солнце всего лишь утренняя звезда.

         Уоллес Стивенс написал это стихотворение о пробуждении к славе солнца, о том, чтобы быть открытым миру таким образом, чтобы постичь «новое знание реальности». Действительно, как он понял, есть солнце, «приходящее извне». Для него, как и для Торо, наступает новый день.

         Для нас? Я не уверен.

Выдержки из Уоллеса Стивенса — Двойная жизнь поэта и управляющего страховой компанией

Цитаты в биографии обозначены в примечаниях номерами страниц и начальными словами цитаты.

Отрывок из первой главы

История семьи и отрочество

Уоллес Стивенс всегда отказывался признать, что было что-то необычное в его двойной роли поэта и управляющего страховыми компаниями, но это сочетание заинтриговало тех, кто очарован его поэзией. На момент своей смерти он был не только одним из ведущих поэтов англоязычного мира, но и крупнейшим американским авторитетом в области поручительства.Можно задаться вопросом, не уменьшила ли деловая карьера Стивенса его достижения в области поэзии, но он сам намекнул, что его работа в качестве управляющего страховой компанией, возможно, действительно усилила его творческие способности. Еще учась в колледже, он написал в дневнике запись, в которой продолжает обсуждение с другом широкого круга знаний, которыми обладают английские поэты:   

Думаю, они противопоставляли поэзии учебу.Ум не может всегда жить в «божественном эфире». Жаворонок не может всегда петь у небесных ворот. Должно существовать место, откуда можно прыгнуть, — убежище от высоты, пристанище мысли. Учеба дает такую ​​опору: учёба привязывает вас; и именно случайное сознательное освобождение от этой добровольной связи дает душе время от времени непреодолимое чувство лирической свободы и усилия.

Чередование Стивенса между мирами поэзии и страхования, возможно, фактически периодически возобновляло его рвение как бизнесмена.В письме, написанном в 1928 году, когда он уже хорошо зарекомендовал себя в качестве страхового управляющего, он сказал: «Но после того, как он прожил там [в мире воображения] до такой степени, что живет поэт, желание вернуться в повседневный мир становится настолько острым, что человек самым определенным и решительным образом отворачивается от воображаемого мира».

Стивенс однажды сказал, что когда он был молод, он думал, что получил свою практическую сторону от своего отца и свое воображение от своей матери.Практическая сторона его отца очевидна: он стал одним из ведущих юристов в Рединге, штат Пенсильвания, а также имел обширный бизнес. . . .
. . . . .

В письме, написанном вскоре после того, как Уоллес поступил в колледж, Гаррет сформулировал для своего сына свою веру в трудовую этику, умеренную любовью к искусству и красоте:

Для экстаза необходимо немного романтики.. . . В мире есть свободная ниша только для тех, кто взбирается вверх — работа и учеба, учеба и работа — стоят десяти лет мечтаний — и романтических представлений — но я не верю в то, чтобы быть настолько практичным, чтобы то, что красиво, что художественно — что деликатно или что велико — всегда должно быть подчинено тому, что полезно.

Это действительно были убеждения, которые Уоллес, в конечном счете, сделал своими собственными.

Уоллес Стивенс однажды назвал своего отца «довольно хорошим яйцом; приятный, активный», и даже в дневниковых записях от двадцати с небольшим лет, в которых зафиксированы его мятежные чувства к отцу, также очевидна глубокая привязанность.Гаррет любил читать, и, по воспоминаниям его сына, он «обычно с удовольствием уединялся в комнате, называемой библиотекой, воскресным днем, чтобы прочитать пятисот- или шестисотстраничный роман». Однако Гаррет был не одинок в семье в этом отношении, поскольку Уоллес Стивенс однажды написал: «Дома наш дом был довольно любопытным местом, и все мы в разных его частях читали».

 


Выдержка из третьей главы

Начинающий журналист

2 июня 1900 года, когда его дни в колледже подходили к концу, Стивенс набросал в дневнике свои планы на будущее:

Я еду в Нью-Йорк, кажется, попробовать себя в журналистике.Если это не сработает, я полон решимости скитаться по стране — по всему миру. Конечно, я совершенно готов это сделать — на самом деле, встревожен. Мне кажется, что это единственный способ, более или менее направляемый надеждами и желаниями моих родителей и меня самого, до последней степени реализовать любое из моих амбиций. Я буду довольствоваться тем, что буду мечтать до конца жизни, а противники моралистов будут повешены. В то же время я должен быть вполне доволен работой и быть практичным, но я ненавижу конфликт, независимо от того, «приносят ли они пользу» или нет.Я хочу, чтобы мои силы использовались в полной мере — чтобы они были исчерпаны, когда я покончу с ними. С другой стороны, я не хочу вести мелкую борьбу за существование — физическое или литературное. Я должен стараться не быть дилетантом — наполовину мечтой, наполовину делом.

Стивенс вполне мог вспомнить это нерешительное настроение четыре десятилетия спустя, когда его дочь переживала аналогичный период юношеской тревоги по поводу того, что ей делать со своей жизнью.В то время он написал ей совет: «Неуверенность, которую ты чувствуешь, должна быть выброшена из головы. Каждый чувствует это, когда впервые сталкивается с самим собой и с огромной сложностью мира». Как и некоторые другие его записи в дневнике, эта не лишена трудностей для любого, кто пытается разгадать его психику. С самого начала кажется важным отметить, что в такой записи Стивенс записывал мысли по мере их прихода в голову, мысли, которые не обязательно образуют логически связное целое.

Среди «противоположных моралистов», которые возражали против того, чтобы он мечтал посвятить свою жизнь написанию стихов, почти наверняка были его родители, но среди них мог быть и один из его английских профессоров, Чарльз Таунсенд Коупленд. Уиттер Биннер записал прощальный разговор, в котором Стивенс сказал Коупленду, что намерен стать поэтом; в ответ Коупленд воскликнул: «Поэт, Иисус Христос!» Использование Стивенсом фразы «противники-моралисты» наводит на мысль о фразе «противник закону», которую он позже использовал в одном из своих самых известных стихотворений «Пожилая христианка в высоком тоне».Его утверждение о том, что он ненавидел конфликт по поводу того, «полезна» ли работа, — одна из самых загадочных частей этой записи в дневнике. Если он имел в виду внутренний конфликт, то, вероятно, выражал свои сомнения по поводу того, будет ли жизнь в качестве «суетливого торговца» или «зарабатывающего деньги адвоката» [фраза из дневниковой записи Стивенса во второй главе] будет полезной. вести. Возможно, он спрашивал: какой во всем этом смысл? Особенно интересно отметить его нежелание участвовать в мелкой борьбе за существование.В последующее десятилетие он, должно быть, часто думал, что занимается именно такой борьбой, и неопределенность и лишения этих лет, несомненно, стали ключом к его согласованным усилиям по достижению профессиональной и финансовой безопасности. Во всяком случае, единственное, что ясно видно из этого отрывка, — это его стремление максимально использовать свои способности, стремление, явно взращенное письмами отца к нему в студенческие годы.

14 июня 1900 года, вскоре после сдачи экзаменов в Гарварде, Стивенс переехал в Нью-Йорк.Он надеялся работать либо в газете, либо в издательстве, и пришел с рекомендательным письмом от Чарльза Таунсенда Коупленда, который назвал его молодым человеком с «выдающимися литературными способностями». Похоже, что Стивенс думал, что работа в журналистике или издательстве даст ему наилучшую возможность использовать свои литературные таланты. Это не было необоснованной идеей на рубеже веков, когда несколько писателей шли по такому пути к литературной карьере. Он не терял времени на поиски работы: в день прибытия он вручил свое рекомендательное письмо своему коллеге-выпускнику Гарварда из штата Commercial-Advertiser .В тот вечер он отправился в парк Ист-Ривер, чтобы сделать рецензию на концерт группы для газеты. На следующий день у него было интервью с Чарльзом Скрибнером, который был «приятен» и внес свое имя в досье. В тот же день Артур Гудрич из компании Macmillan пригласил его на обед в Players Club, где Стивенс увидел своих первых нью-йоркских знаменитостей.

Стивенс снял комнату в пансионе, которым управляют две француженки. У одного из них была «грудь толщиной в полтора фута», что побудило его прокомментировать: «Неудивительно, что французы влюбчивы в таких приспособлениях [ sic ] для любовников.Район, который он мог себе позволить, вряд ли привлекал его, ибо, вернувшись вечером, он обнаружил улицы, полные жителей, «опирающихся на перила и ковыряющих в зубах», а на стене своей комнаты он обнаружил двух вшей.

Сначала Стивенс почувствовал отвращение к городу, где он нашел лица зданий «жесткими, жестокими и безжизненными». На второй день он записал свои впечатления в памятную запись в журнале:

.

Весь Нью-Йорк, каким я его видел, выставлен на продажу, и я думаю, что те части, которые я видел, и есть те части, которые делают Нью-Йорк таким, какой он есть.В нем господствует необходимость. Все имеет свою цену — от порока до добродетели. Мне это не нравится, и пока я не получу какую-нибудь необычайно привлекательную должность, я не останусь. Что может удержать меня, например, в месте, где вся Красота выставлена ​​напоказ, вся Сила — орудие Эгоизма, а вся Щедрость — источник Тщеславия? Нью-Йорк — это поле неутомимых и антагонистических интересов, несомненно увлекательных, но ужасно нереальных. Все смотрят на всех — глупая толпа, идущая по зеркалам.Я довольно рад быть здесь в течение того короткого времени, которое я намереваюсь остаться — это заставляет меня ценить противоположность всего этого.

На третий день своего пребывания в городе Стивенс написал в своем дневнике: «Я провел день в своей комнате, довольно грустно проводя время со своими мыслями». Он начал сомневаться в том, какую работу он ищет, как он отметил в той же записи: «Мне было интересно, правильно ли я иду в конце концов.Литература действительно профессия? Можете ли вы выделить ее или вы должны позволить ей решить в вас самой?» Последнее предложение представляет собой довольно пророческое описание того, как Стивенс действительно стал поэтом непрямым путем. Хотя он и сомневался в выборе профессии, он все же решил писать свои статьи под себя, а не под шаблон какой-либо газеты.

В этом настроении неуверенности в себе Стивенс посетил похороны Стивена Крейна, событие, которое вряд ли вдохновило его на поиски литературной карьеры.Половина людей на богослужении, очевидно, только что вошли с улицы, и Стивенс обнаружил, что даже те из присутствовавших, которые казались литературными типами, были «жалкими тряпками, бирками и бобтейлами». Он резюмировал свой ужас по поводу «ужасного» случая в своем дневнике: «Но он прожил смелую, амбициозную, трудолюбивую жизнь. Конечно, он заслуживал чего-то лучшего, чем эта совершенно заурядная, голая, глупая услуга».

 


Выдержка из главы 13

Его собственный дом

.. . . . . .
Джим Пауэрс был еще одним другом из мира страхования. Стивенс познакомился с Пауэрсом, который также был юристом, в связи с какой-то юридической работой, которую Хартфорд выполнял на Юге, и убедил его присоединиться к нью-йоркскому офису Хартфорда. Жена Пауэрса Маргарет позже вспоминала в интервью, что она была «частью веселой и резвой стороны жизни Уоллеса Стивенса». Впервые она встретилась с ним всего через пару месяцев после замужества с Пауэрсом.Стивенс договорился забрать их из их нью-йоркской квартиры, чтобы провести вечер. Когда он пришел, Джим Пауэрс все еще был в душе, так что Маргарет пришлось встречать Стивенса одной. Спустя годы она так описала это памятное событие: «Я была маленькой девочкой в ​​полном благоговении перед этим мужчиной. . . . Я подумал: «О, милорд, я такой же интеллектуал, как Ридерз Дайджест ». Ну, он понял ситуацию, что вот эта маленькая девочка, напуганная на куски, так что же сделал этот милый человек, кроме как просто заставил меня кататься по полу, рассказывая мне о чьих-то похоронах.Звучит кощунственно, но он сделал это так смешно. Когда Джим вышел, я был просто безумно влюблен в Уоллеса Стивенса». Джима Пауэрса в равной степени привлекал Стивенс, которому было около пятидесяти, когда Пауэрс начал с ним работать. Маргарет Пауэрс вспоминает, что Стивенс «чувствовал, что Джим был его мальчиком. . . . Он был очень близок с Джимом, и Джим просто боготворил его».

По вечерам в Нью-Йорке Стивенс водил Джима и Маргарет в бары, чтобы выпить, а потом ужинал, или на шоу, или на концерт.Ему также нравилось посещать бродвейские мюзиклы, и однажды он взял их на обзор комедии Боба Хоупа.

Даже после того, как Джим Пауэрс перешел в офис Хартфорда на Западном побережье, он и Маргарет каждый год возвращались в Нью-Йорк, и Стивенс всегда договаривался о визите в город, чтобы увидеть их в это время. Маргарет Пауэрс вспоминала, что в один из таких случаев они сначала посетили пару спикзи, а потом отправились ужинать в ресторан, где уговорили певицу исполнить «La Paloma.В полночь они отправились в бальный зал Starlight Roof в отеле Waldorf Astoria, где все танцевали. По словам Маргарет Пауэрс, у Стивенса «было прекрасное чувство ритма». Это был незабываемый вечер для всех троих, как позже вспоминала Маргарет: «Я думаю, что в тот вечер он чувствовал себя довольно близко ко мне и Джиму. Он поцеловал меня — единственный раз в жизни — он был не из таких». Этот вечер так много значил для Стивенса, что он попытался запечатлеть его волшебство в стихотворении:     

A ВОСХОД ИЗ РЫБЬЕЙ ЧЕШУИ

[Полное стихотворение приведено в биографии.]

Это одно из немногих стихотворений Стивенса, в которых есть намеки на его личную жизнь. «Восход солнца в рыбьей чешуе» был одним из восьми стихотворений, опубликованных им в октябре 1934 года в новом журнале под названием Alcestis , который анонимно редактировал Рональд Лейн Латимер. Латимер был довольно загадочным человеком, использовавшим в качестве издателя несколько псевдонимов. Стивенс описал его другу как «необыкновенного человека, живущего в необычном мире». Из-за своего увлечения Дальним Востоком в конце 1930-х годов Латимер стал буддийским монахом в Токио.Однако до его отъезда его частые расспросы Стивенсу о его поэзии вызвали серию писем, которые значительно расширяют наши знания о его теории поэзии.

Однако у

Латимера были амбиции, выходящие за рамки Alcestis , и вскоре после того, как осенью 1934 года появилась группа стихов Стивенса, он написал, что хотел бы опубликовать книгу стихов Стивенса. Латимер создал небольшую частную прессу, которую использовал для таких проектов. Стивенс с энтузиазмом ответил: «Я не могу представить ничего, что могло бы мне понравиться больше.Он добавил, что не уверен, что сможет придумать пятьдесят страниц стихов, но хочет попробовать. В декабре того же года он написал Латимеру, что поднялся на свой холодный чердак в наушниках и одеяле, чтобы посмотреть, какие стихи он мог хранить там. Когда он собрал все воедино, оказалось, что получилось всего тридцать пять-сорок страниц, и он написал Латимеру: «Тон всего может быть немного низким и бесцветным. . . . Я мог бы захотеть поработать над этим, добавив, скажем, 10 или 15 страниц, чтобы придать немного веселья и яркости.Мой ум обычно не так печален, как предполагают некоторые из этих стихов».

Стивенс сказал Латимеру, что в течение следующих месяца или двух сосредоточится на написании стихов, пытаясь добавить достаточно страниц, чтобы получилась книга разумного объема. Одним из результатов этой возросшей активности стало необычное стихотворение, которое он не собирался публиковать, но по какой-то причине отправил Латимеру, добавив комментарий: «Вот стихотворение для вашего особого глаза»:

ВДОВА

Холодная жена лежала с мужем после его смерти,
Его пепельные реликвии, содержащиеся в золоте,
Под ее подушкой, на которой он никогда не спал.

Это замечательное стихотворение, несомненно, выросло из отношений Стивенса с Элси. В то время, когда он отправил его Латимеру, он и Элси жили на Вестерли-Террас, где у них были отдельные комнаты. Горькая ирония, с которой Стивенс описывает жену, которая будет спать со своим мужем только после его смерти, ясно показывает, что сексуальная неудача его брака с Элси продолжала его расстраивать.

Просьбы Латимера о поэзии были основным фактором возвращения Стивенса к поэтической деятельности в середине 1930-х годов, как указано в письме Латимеру:

Одним из существенных условий написания стихов является побуждение.Это повод думать, что для того, чтобы быть поэтом, надо быть поэтом постоянно. Это было большой потерей для поэзии, когда люди начали думать, что профессиональный поэт — изгнанник или изгнанник. Написание стихов – это сознательная деятельность. Хотя стихи вполне могут возникнуть, гораздо лучше, чтобы они были вызваны. Если все это правда, то, может быть, через несколько недель мое воображение превратится в такую ​​печь, что я смогу прогуляться домой из офиса и наполнить дом самыми радужными нотами, пока я, скажем, расчесываю волосы или переодеться в тапочки, которые так уместны для правильного наслаждения Бетховеном и Брамсом на граммофоне.

Стивенс действительно был в состоянии посвятить конец своего дня личным занятиям, таким как написание стихов. Его последняя секретарша, Маргерит Флинн, рассказывала Питеру Бразо: «Он приходил в офис ровно в девять часов и снова уходил в четыре тридцать». Его четкий распорядок должен был оказаться чрезвычайно продуктивным. Он ходил пешком на работу и обратно каждый день, преодолевая расстояние в две мили в каждую сторону. Пока он шел, он думал об идеях для стихов и время от времени останавливался, чтобы вытащить из кармана конверт и записать фразу.Приходя в офис, он упорядочивал свои записи, оставляя их в правом нижнем ящике стола, который всегда был слегка приоткрыт. Ричард Санбери, молодой сотрудник, которому Стивенс помогал посещать юридический факультет, очень интересовался его поэзией и позже записал подробности писательских привычек Стивенса. Санбери много раз видел, как Стивенс останавливался посреди диктовки делового письма или изучения страхового дела, чтобы залезть в свой ящик и вытащить свои поэтические заметки, чтобы изменить что-то, что он уже написал.

Стивенс сочинял стихи не только по дороге в офис и обратно, но и во время полуденных прогулок. В эти годы он не обедал, потому что беспокоился о своем весе. (В 1920-е годы ему отказали в страховании жизни из-за высокого кровяного давления.) Вместо этого он использовал свой полуденный перерыв как возможность выйти на улицу и прогуляться, как всегда, сочиняя стихи. Санбери вспоминает одно колоритное замечание, сделанное Стивенсом в этом контексте: «Когда у него было особенно тяжелое утро, он говорил: «Ну, бросим это сейчас и пойдем танцевать на солнышке».«Иногда, когда Санбери входил в кабинет Стивенса в 13:30, чтобы начать дневную работу, Стивенс говорил, что не хочет, чтобы его беспокоили. Поработав немного, он отдавал рукопись стихов своей секретарше миссис Болдуин (предшественнице Маргариты Флинн) для печати. Миссис Болдуин была серьезной пожилой женщиной, которая, по словам Санбери, возвращала напечатанный результат с комментарием вроде «Я не знаю, о чем идет речь, но вот оно».

Герберт Шон, юрист-исследователь, работавший в Hartford, вспоминал, как шутил со Стивенсом, говоря, что по отношению к компании было бы несправедливо, если бы он думал о своих стихах на работе.Стивенс просто рассмеялся и сказал: «Я думаю об этих вещах, [но] я думаю о проблемах с гарантиями по субботам и воскресеньям, когда прогуливаюсь по Элизабет-парку, так что все выравнивается».

Нет никаких признаков того, что кто-либо в Хартфорде когда-либо возражал против поэтической деятельности Стивенса в офисе. Напротив, его коллеги-руководители гордились тем, что у них есть коллега, который становился все более важным в мире поэзии. И, как указывает Питер Бразо в « частях мира », такое просвещенное отношение было типичным для Хартфорда, поскольку компания отправила одного из своих инженеров, который также был компетентным лингвистом, в Мексику с двойной целью: вести страховой бизнес и изучать язык цивилизаций майя и ацтеков.

 


Выдержка из главы 15

Жизнь после неудачного брака

. . . . . .
Хотя Стивенс редко жаловался на свою супружескую жизнь, время от времени можно увидеть проблеск его сожалений о том, что могло бы быть. В письме Хай Саймонсу, написанном 27 августа 1940 года, он рассуждал о поэтическом взаимодействии, говоря: «В этом простом сосуществовании столько же удовольствия, сколько мужчина и женщина находят в обществе друг друга.А в другой раз, после того как он посетил игру Гарвард-Йель, он заметил корреспонденту, как он был тронут, наблюдая за «очень очаровательной» парой в нескольких рядах впереди него: «Она держала голову на его плече в течение всего игра, и время от времени он поворачивался к ней, и они оставались так в течение нескольких минут — о боже».

По-своему, Стивенс, возможно, пришел к modus vivendi, который он нашел пригодным для себя, каким бы странным он ни казался его друзьям и потомкам.В письме, которое он написал Барбаре Чёрч 28 января 1953 года, он писал: «Конечно, дома было приятно: много книг, немного свободного времени, тепло семьи». 8 июля того же года он писал Варваре Черч, что ценит в своем доме «чувство постоянства и спокойствия и преемственности»:

Жизнь была такой спешкой и такой бесконечной чередой перемен. Но все это разочаровывает дома, где некоторые неподвижные вещи двигаются смутно; воспоминание о летах пятидесяти-шестидесятилетней давности, когда не было конца возможностям опыта, прежде чем ты понял, что, наконец, достижением будет, наконец, спуститься к обеду и обнаружить на столе свежий букет.

Действительно горько видеть, как мало Стивенс был готов довольствоваться семейной жизнью, когда мечты его юности испарились.

 


Выдержка из главы 19

Изучение поэтической теории

. . . . . .

Желание Стивенса иметь больше денег, чтобы тратить, возможно, было одной из причин, почему он оставался убежденным республиканцем, в отличие от многих других художников и писателей, которые поддерживали левые политические мотивы.Однако время от времени он задумывался о своей политической позиции; такой пример встречается в письме, в котором он обсуждал победу Трумэна на президентских выборах с Полом Видалем:

У меня двоякое мнение по поводу результатов выборов. Что касается меня лично, его избрание, вероятно, является несчастьем, потому что он один из тех политиков, которые удерживают себя на своем посту, облагая налогом небольшой класс в пользу большого класса.Если бы я смог сэкономить за последние годы то, что я был вынужден платить в виде налогов, я был бы в гораздо большей безопасности, и моя семья тоже. С другой стороны, я признаю, что огромный альтруизм партии Трумэна, вероятно, является величайшей силой добра в сегодняшнем мире, и хотя я сожалею о том, что ситуация такова, что мне приходится дважды думать о покупке картин, все же нельзя наслаждайтесь книгами и картинами в мире, которому угрожают нищета и враги.

 


Выдержка из главы 20

Жизнь на исходе

.. . . . . . .
Несмотря на то, что он избегал публичности, признание Стивенса крупным поэтом, должно быть, способствовало ощущению удовлетворения по мере приближения его семидесятилетия. Его настроение было прекрасно выражено в необычном отрывке из письма Барбаре Черч, написанного 21 июня 1949 года: 

.

Нам здесь очень хорошо. Мы поднимаемся наверх ночью задолго до наступления темноты. Нет ничего более захватывающего, чем сидеть в тишине своей комнаты и наблюдать за светлячками.Сад полон ими в это время года. Конечно, не светлячки делают его захватывающим, а чувство умиротворения: ощущение, что ты снова там, где был ребенком. Жизнь намного больше и продолжительнее, чем когда-либо, для людей, которые разбивают ее на инциденты. По утрам я гуляю в парке, который, как вы помните, не очень далеко от дома, потом сажусь на автобус и в вполне обычное время оказываюсь в центре города.

Прогулки Стивенса по парку по-прежнему были важны для его поэтического творчества, как он писал Сэмюэлю Френчу Морсу: «Большинство стихов, которые я написал, по крайней мере, в последние годы, были написаны утром по пути в офис.Однако Стивенс становился старше и обнаружил, что его энергия несколько уменьшилась, как он жаловался в письме Томасу МакГриви, написанном в июле 1949 года: «И теперь, впервые, я начинаю чувствовать в конце дня, что Я закончил для этого дня. Дело не в том, что я устаю, а в том, что мой порыв кажется несколько подавленным. Я скорее прогуляюсь домой, глядя на девушек, чем на что-либо еще.

. . . . . .

Той весной левая лодыжка Стивенса так сильно беспокоила его, что он не мог ходить столько, сколько ему хотелось бы.Он говорил не одному корреспонденту, что до этого несчастного случая все еще чувствовал себя на двадцать восемь или тридцать лет, но больше не может сказать того же. В том году он не испытал чувства обновления, сопровождающего весну, как он писал МакГриви в июне 1950 года: «Я не чувствую той яркости, которую чувствует человек в семьдесят, когда все вокруг него снова становится молодым и делает все возможное, чтобы включить его. В этом году я начинаю думать, что скоро будет приятно более-менее постоянно сидеть у огня.Более поздний отрывок в этом письме свидетельствует о том же чувстве усталости: «Мне не так нужен Нью-Йорк, как раньше. Мне не так уж интересно делать снова и снова то, что я уже делал так часто».

Несмотря на эту временную неудачу, Стивенс все еще мог позитивно оценивать свою жизнь со своей семидесятилетней точки зрения. В письме, которое он написал МакГриви в феврале 1950 года, он сказал: «Конечно, у меня была счастливая и обеспеченная жизнь». Однако иногда он задавался вопросом, какие могли быть альтернативы, как он сказал МакГриви:

Но я даже не начал прикасаться к сферам внутри сфер, что было бы возможно, если бы я, вместо того чтобы посвятить основную часть своего времени зарабатыванию на жизнь, посвятил его мысли и поэзии.Конечно, так же верно, как и всегда, что все, что больше всего значит для человека, должно получать все его время, и это было не так в моем случае. Но тогда, если бы я был более решителен в этом, я мог бы теперь оглядываться назад не с простым чувством сожаления, а с некоторым настоящим опустошением. Радуясь этому, я сейчас нахожусь в счастливом положении, когда могу сказать, что не знаю, что случилось бы, если бы у меня было больше времени. Это гораздо лучше, чем иметь все время мира и оказаться неадекватным.

 


Выдержка из главы 21

Премии и почетные степени

. . . . . .
Стивенс продолжал отдавать всю свою энергию работе в Хартфорде до своей последней болезни. Даже в возрасте семидесяти одного года он мог очень активно участвовать в юбилейной вечеринке, которую компания устраивала в Нью-Йорке для одного из своих руководителей.Кой Джонстон из нью-йоркского департамента позже описал празднество: «Все, казалось, изрядно напились, пока вечер тянулся, а затем начались танцы. Все мужчины. Вы никогда не видели такого зрелища: Джейнсен танцует с Уоллесом Стивенсом, раскачивая его по комнате под польскую польку. Уоллес Стивенс подбрасывал одну ногу во время вращения. Это та сторона Стивенса, о существовании которой никто не знал».

. . . . . .

Другое стихотворение из Полярных сияний Осени , «Мир без странностей», звучит особенно лично, со строками, относящимися к «ненавидящей женщине», которая становится «холодной от его легкого прикосновения».К какому бы разрешению ни пришел Стивенс в своих проблемах с Элси, эти фразы служат дополнительным свидетельством эмоциональной и сексуальной депривации его брака.

Удовольствие Стивенса от получения награды за Осеннее сияние , несомненно, способствовало заявлению, которое он сделал в письме Барбаре Черч через несколько дней после того, как получил Национальную книжную премию: «Когда солнце наполнило мою комнату в половине седьмого сегодня утром я был счастлив, что жив — снова счастлив, что все еще жив.Еще одна важная награда пришлась на июнь 1951 года, когда Гарвардский университет присвоил Стивенсу почетную степень. Он выразил свой восторг по поводу награды в письме к Барбаре Черч: «Лично для меня эта степень — высшая награда, которую я когда-либо мог получить. . . . Все это подняло мой боевой дух до рекордно высокого уровня». Стивенс был особенно доволен тем, что степень была вручена в год, когда его гарвардский класс праздновал свое пятидесятилетие.

. . .. . .

Через два месяца после своего дня рождения Стивенс написал отрывок в письме Питеру Ли, который показывает, как сильно он внезапно почувствовал свой возраст:

Возможно, я уже говорил, что процесс старения тем ускоряется, чем дольше он продолжается, так что кажется, что сегодня человек стареет быстрее, чем вчера. Я знаю, что я гораздо медленнее, чем был, не столько в офисе, сколько дома.Когда я приходил домой вечером, это было началом моего собственного дня, то есть было так много вещей, которые я хотел посмотреть, так много книг, чтобы прочитать, так много вещей, чтобы сделать. Теперь кажется, что чтение местной газеты занимает безбожно много времени, и вместо того, чтобы прочитать перед ужином несколько глав чего-нибудь стоящего, я склонен выключить свет, за исключением маленькой лампочки у локтя, и взять вздремнуть

Из-за большой разницы в возрасте между Уоллесом Стивенсом и Питером Ли молодой кореец любил называть старшего поэта своим дедушкой.В одном из своих последних писем к Ли Стивенс дал ему несколько советов, которые, как он признал, звучали по-дедушки: «Я надеюсь, что за праздники вы восстановили свое мастерство и способны смотреть в лицо жизни без малейшего чувства, что вещи не изменились». идут хорошо. Они никогда не идут хорошо. Но вы должны притворяться, что они это делают». В письме, написанном двумя неделями ранее, Стивенс сказал Ли: «Но пока вы не сентиментальны и не думаете о себе, а большая часть темных ночей души состоит из жалости к себе, вам может быть хуже.Вполне возможно, что Стивенс изложил формулу, которая дала ему разумное количество личного счастья посреди семейных разочарований.

Преклонный возраст Стивенса не стал препятствием для интереса к нему со стороны Гарварда. В ноябре 1954 года Арчибальд Маклиш предложил Стивенсу должность профессора Чарльза Элиота Нортона в университете на 1955–56 годы. Стивенс с большим сожалением отклонил приглашение. После заявления о том, что, по его мнению, при обычных обстоятельствах Хартфорд позволит ему оставаться на работе столько, сколько он захочет, он написал: выход на пенсию, который я так хочу отложить.. . . Я могу только с величайшим сожалением отклонить ваше приглашение». Стивенс сделал еще одно замечание Маклишу, которое стало последним острым комментарием к его жизни, включая его несбывшееся желание посетить Париж: «Есть несколько вещей, представляющих для меня наибольший интерес, от которых мне пришлось отказаться, и если я Если я смог смириться с необходимостью сделать это, тем легче смириться с необходимостью упустить настоящий случай».

Элегантность Уоллеса Стивенса

Одна из причин смущения для литературного критика возникает, когда автор наиболее ясно излагает цели своего искусства в второсортном произведении.Мы хотим привлечь внимание к высшим достижениям автора. Разбирать меньшие, которые в противном случае могли бы остаться незамеченными, только потому, что они проясняют более крупные цели автора, потому что они облегчают работу критика, сразу же ощущается как предательство своего эстетического суждения и как уход в сторону от серьезного вызова. интерпретации.

Такое чувство одолевает меня, когда я читаю «Mrs. Альфред Уругвай». Хотя это и не самое худшее из его стихотворений, оно очень далеко от лучшего.Ритм отрывистый и прозаичный, короткий рассказ в вольных стихах, мало что радующий слух. Он предлагает умные фразы здесь и там, но они меркнут по сравнению с другими стихотворениями Стивенса. И все же стихотворение прекрасно помогает понять поэзию Стивенса в целом. Действительно, «миссис. Уругвай» настолько схематичен и, по меркам Стивенса, прямолинеен в своем значении, что, просто описав стихотворение, можно наметить поле и термины, в которых оперирует остальная поэзия Стивенса. Основные термины, как мы увидим, это «реальность» и «воображение»; тем не менее, стихотворение дает нам еще одно слово, которое будет целью этих размышлений, чтобы исследовать: озабоченность Стивенса «элегантностью».

В начале стихотворения солнце уже зашло, и «в коричневой синеве вечера» женщина, предположительно миссис Альфред Уругвай, едет верхом на муле к вершине горы. Она говорит ослику на ухо, что «изящество / должно бороться», имея в виду, что она отказывается от всякой декоративной красоты, чтобы достичь какой-то цели, противоположной таким вещам. Она говорит «нет / всему». Почему? Куда она пытается попасть? К голому видению себя и, прежде всего, к «обнаженному» видению реальности:

И для нее

Быть, независимо от бархата, никогда не могло быть больше

Чем быть , она никогда не могла быть иначе,

Ее нет и нет сделало да невозможным.

Ее восхождение преследует желание увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле, но она убеждена, что для этого у нас действительно должно быть очень слабое видение. Мы должны уметь сказать «нет» каждому украшению, изяществу или красоте. Ослица, например, желает, чтобы колокольчик украсил этот в противном случае суровый полет от полноты к нищете бытия, но колокольчик был бы просто «фальшивкой», не соответствовал бы действительности.

Как выразилась миссис Уругвай, увидеть реальное — значит увидеть, что «Быть ​​.. . никогда не может быть больше / Чем быть ». Быть значит быть, вот и все. Видеть реальность такой, какая она есть, значит видеть бытие, основу реальности, не чем иным, как голым существованием. В лучшем случае можно было бы утверждать вместе с философом Рене Декартом, что реальность состоит из «протяженного бытия», то есть как такое большое количество материального материала, который занимает место, но в остальном отсутствует в qualia любого рода.

Видение, которое преследует миссис Уругвай верхом на муле, Стивенс пытался вообразить много лет назад в одном из своих самых известных стихотворений.В «Снежном человеке» он говорит нам, что строгий и исключающий способ видения, к которому стремится миссис Уругвай, видение реальности, за которое она борется, требует «зимнего ума». Такой ум увидит материал зимнего пейзажа и не найдет в нем ничего, кроме физических деталей пейзажа. Только разум зимой может

. . . вот можжевельники, покрытые льдом,

Ели грубые в далеком блеске

Январского солнца; и не думать

Ни о каком несчастье в шуме ветра,

В шуме нескольких листьев

Такой ум что-то устранил из себя — что именно «миссис.Уругвай» скоро расскажет нам — для того, чтобы представить себе «ничего». Будучи «самим ничем», снеговик теперь обладает ясностью голого видения, чтобы созерцать «Ничто, чего нет, и ничто, что есть».

Миссис Уругвай олицетворяет человеческое стремление или импульс к реальности. Мы хотим видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Мы хотим знать правду. Увы, указывает Стивенс, сама истина, сама реальность — такая бесплодная масса материи, что она совершенно чужда человеку. Действительно, в «Человеке на свалке» мы узнаем, что даже «истина» — это сверхдобавка, наложенная на сырой материал бытия.Только человек, переделавший себя в «Снега», может видеть реальность с такой ясностью. То, что он видит, — это обширное расширение «ничего», бездна. Миссис Уругвай признает, что весь «бархат», вся ткань, которая могла бы одеть и покрыть это голое, обнаженное видение, подобное платью, является такой «изящной», под которой она имеет в виду, такой «фальшивкой».

Откуда тогда все это? Голая реальность никогда не могла бы сама по себе породить фиктивное платье, чтобы скрыть себя, не так ли? Это сделало бы «бархат», «колокольчик», а также намек на «страдание в звуке ветра» такими же реальными, как и существо, которое они, кажется, усиливают.

Во второй половине «Миссис. Уругвай», получаем ответ. Стивенс отводит как бы две строфы своему принципу реальности, а вторую пару строф другому принципу: «способному воображению». Когда она подъезжает: «Юноша, любовник. . . высокомерный из своих струящихся сил» едет вниз. Она стремится к редкой атмосфере реальности, он спускается в деревню, где «реальность» обретает форму и измеряется «деревенскими часами» и где «мечты оживали» в воображении жителей деревни.Он движется к месту, богатому бархатом, звонко звонящему, где каждая физическая деталь несет в себе какое-то другое, более человеческое значение. По мере того, как он нисходит, мир становится богаче, хотя сама реальность остается бедной:

И, способный, [он] создал в своем уме,

Победитель, из костей мучеников,

максимальная элегантность: воображаемая земля.

Поэма ненамного сложнее микроэкономического графика спроса и предложения.У нас есть два импульса: один к голому и обнаженному реальному, а другой к разработке или созданию мира с помощью способности воображения.

Почти вся поэзия Стивенса и, конечно же, все его основные стихотворения исследуют в более сложной, часто неясной манере то, что намечается для нас в «Mrs. Уругвай.» Стихи о зиме, такие как «Снеговик», пытаются представить непознаваемое: сама реальность, не сформированная воображением. «Аврора Осени» размышляет о стремлении к реальности и последующем «прощании» разума с качеством и красотой.Напротив, стихи более тропического или более теплого климата выражают движение к способности и полноте воображения. «Доверие лета» — это полезное название, говорящее само за себя. В тепле лета или в райском тепле Ки-Уэста, как покажет Стивенс в другом месте, разум находит возможным и даже легким поверить в то, что реальность и воображение составляют одно целое. Сама реальность предстает как непреодолимая полнота. В начале поэмы он замечает:

розы тяжелы от веса

Аромата, и ум лежит от его беспокойства.

Далее он провозглашает,

Вещи останавливаются в этом направлении, и поскольку они останавливаются
Направление останавливается, и мы принимаем то, что
Как хорошо.

То, что «есть», может быть только «хорошим», Стивенс знает, если воображению позволено завещать добро реальности. В приятном тепле летнего света они сливаются в одно целое. То, что мы представляем и создаем как мир, полный качеств, кажется нам так, как если бы оно было дано нам самой реальностью.

Другие его более амбициозные стихи можно понять с точки зрения этой диалектики между реальностью и воображением. Магистерские «Заметки о высшем вымысле» — это сдержанный набросок нового, еще не рожденного религиозного воображения, которое даст нам «высший вымысел», в который смогут поверить те, кто однажды видел реальность во всем ее бесплодии. Мы должны создать новую религиозную фантастику, более правдоподобную, чем старая, считает Стивенс. Мы ждем, когда человек со способным воображением сделает это возможным; само стихотворение обрисовывает в общих чертах условия возможности.

Колледж с отличием в Бельмонтском аббатстве подготовит вас к карьере и жизни благодаря надежному образованию, основанному на Великих книгах. Вы приобретете знания, навыки и полномочия и погрузитесь в богатую интеллектуальную традицию. Узнайте больше здесь.

С другой стороны, он признается здесь и в другом месте, что сама идея разочарования, избавления от всякого воображения, пока человек не увидит зимним умом, — это само по себе акт воображения. Как он утверждает в «Простом смысле вещей», «отсутствие воображения должно было/ само быть воображаемым.На самом деле нам не приходится выбирать между стремлением миссис Уругвай к реальности и человеком с «способным воображением», хотя мы часто думаем, что делаем это. На самом деле мы всегда стоим где-то между двумя полюсами реальности и воображения, сведением к той или иной крайности, буквально непостижимой для нас — но, может быть, едва воображаемой. «Идея порядка в Ки-Уэсте», которую я считаю величайшим стихотворением Стивенса, черпает свою силу из-за того, что ритмы пустого стиха предполагают непреодолимое переплетение реальности и воображения.

«Обычный вечер в Нью-Хейвене» исследует поэзию — то есть творческую работу — поиска реальности. Он намеревается не воображать новую религию, а воображать реальное само по себе. «Реальность — это начало, а не конец, Обнаженный Альфа», — пишет он, добавляя позже, что «Мы ищем // Поэму чистой реальности, нетронутой / Путем тропа или отклонения». Само это стремление перейти через «разочарование» к «Реальности как вещи, видимой умом» все еще влечет за собой посредничество ума, так что «разочарование» также является «последней иллюзией».Такие поздние стихотворения, как «Последний монолог внутреннего любовника» и «Путь частного», являются как раз такими упражнениями воображения, направленными к противоположным целям: воображению как Богу, творящему мир, или воображению «отсутствия фантазии», ведущей к леденящей кровь встрече с реальностью.

В рамках этой схемы, однако, истинным поиском жизни Стивенса было то, что он называет в «Mrs. Уругвай», «высшая элегантность». Все, чего он когда-либо хотел в жизни или в поэзии, было элегантным.Скептическое и редукционистское видение реальности как голой материи бытия угрожало ее обретению Стивенсом. В конце концов, миссис Уругвай, похоже, считает элегантность противоположностью той реальности, к которой она стремится. Но стремление к реальности было не единственной угрозой, которую Стивенсу пришлось преодолеть. Что для Стивенса было «элегантностью»?

Элегантность можно охарактеризовать как универсальный термин Стивенса для обозначения всего, что он искал, что выходило за рамки и противостояло утилитарному духу и ограниченному лютеранству его отца из Рединга, штат Пенсильвания.Она начала формироваться во время учебы Стивенса в Гарварде, где он познакомился с испанским поэтом и философом Джорджем Сантаяной. Сантаяна имел печально известную репутацию, как пишет биограф Стивенса Пол Мариани, как «католического атеиста или, лучше сказать, эстетического католика». Он высоко ценил «красоту католической мысли», хотя и не соглашался с «духовными требованиями церкви». В поздних воспоминаниях Сантаяны о его детстве мы находим, что он признает реальность, но пренебрегает ею; не веря воображению, но делая его исключительным местом ценности:

Я выучил свои молитвы и катехизис наизусть, как это было тогда неизбежно в Испании, я знал, что мои родители рассматривали всю религию как произведение человеческого воображения: и я соглашались, и до сих пор согласны, с ними там.Но это содержало в их умах вывод, против которого восставал каждый инстинкт во мне, а именно, что произведения человеческого воображения плохи. Нет, говорил я себе еще мальчиком: они хороши, они одни хороши; а остальное — весь реальный мир — пепел во рту.

Как доказывалось в эссе Сантаяны по поэзии и философии, католическая религия была высшей разновидностью поэзии, тончайшим актом воображения, возводящим на чистом потоке материи (который она также скрывала от глаз) стабильность и порядок. «космического пейзажа».

Элегантность — это любая обработка красоты на холодном пепле реальности. Это была работа воображения. Это была экстравагантность, выходящая за рамки полезности. Через Сантаяну он увидел в ней европейскую утонченность и вежливость, которые сделали американскую жизнь грубой и примитивной, но он также пришел к выводу, что это восхождение прекрасного к священным вещам Бога.

Джордж Сантаяна, Сэмюэл Джонсон Вулф (общественное достояние)

Стивенс иногда «преследовал» католические церкви, посещая их без какой-либо ясной цели, когда они были пусты, в том числе собор Святого Патрика в Нью-Йорке.Когда он посетил немецкую лютеранскую церковь Св. Иоанна, церковь, возможно, более знакомую с религией его детства, Стивенс почувствовал обнищание. Старый католический мир пропитан «богатством символов и воспоминаний», писал Стивенс. Церковь должна углублять «таинство и укреплять дух» своими «храмами, полными священных образов, полными воздуха любви и святости, — кущами, освященными поклонением, которое возникло из благородных глубин людей, знакомых с Гефсиманией, знакомых с Иерусалимом.Сантаяна явно привил своему ученику стремление к священной красоте. Стивенс жаждал этого как в воображении, так и в реальности.

Элегантность постигла и художественная богема Нью-Йорка. Его первая книга стихов, Harmonium (1923), более разнообразна и игрива, чем большинство его более поздних работ, отчасти потому, что Стивенс пытается дать нам вкус тайны и красоты, которые были «высшей элегантностью». Мы слышим это в его игривом использовании французского языка (« Le Monocle de Mon Oncle ») и бессмысленных выражениях, таких как «Ti-lill-o!» или «Веселый гвалт среди сфер.Обе эти черты никогда не исчезнут, более того, они стали более частыми в более поздней поэзии Стивенса. Напротив, радостное, меняющее форму стихотворение «Питер Айва за клавиром» постепенно исчезало из стихов Стивенса, заменяясь более описательным свободным стихом и постепенно более свободным, более прозаическим пустым стихом.

В самом амбициозном и законченном стихотворении тома «Воскресное утро» мы слышим разочарованного атеиста, который, подобно Снеговику, хотя бы мельком увидел реальность, фантазирует о новом имманентном культе солнца и чувственного.Это будет новая религия, которая заменит старую религию Иисуса Христа. Если мы больше не верим в Бога христианства, Который дал нам прекрасные разработки Церкви, мы все еще можем представить себе более имманентный вид поклонения:

Гибкое и бурное, кольцо людей оргия летним утром,

Их бурная преданность солнцу,

Не как бог, но как бог мог бы быть,

Обнаженный среди них, как дикий источник.

Когда он начал свою карьеру в качестве страхового юриста в Хартфорде, штат Коннектикут, он жил со своей женой, но оставался фактически отчужденным от нее. Дом внизу холодный и эффектно закрытый от него, Стивенс привнес «изящество» в чердачное помещение, где он писал свои стихи. Картины современных мастеров, которые он мог себе позволить, теснились на стенах, чтобы в буржуазном комфорте он мог на досуге наслаждаться удовольствиями богемы. Он явно говорил сам с собой, когда писал в «Моцарте, 1935»:

Поэт, сядь за рояль.

Играй в настоящее, его ху-ху-ху,

Его шу-шу, шу-шу, его рик-а-ник,

Его завистливое обаяние.

Это разработка ради самой себя, выход за пределы смысла ради слышимой чувственности. Но она не совсем чужда строгой логике метафоры, которую мы находим в поэзии прежних веков, особенно у поэтов-метафизиков. Образцом в этом отношении является католический метафизик Ричард Крэшоу.Его барочные стихи раскрываются и расширяются, троп за тропом, за пределы всякого прозаического смысла, но ради исследования витиеватых магистралей риторики. В «Слезе», например, созерцается слеза Пресвятой Богородицы. В шестой строфе он предвидит его падение и пытается смягчить его таким образом:

     Прекрасная капля, почему ты так дрожишь?

  ‘Потому что ты должен лежать прямо, они Голова

    В Пыли? о нет;

  Прах никогда не будет на твоей кровати:

Я принесу тебе подушку,

Стафт с крылом ангелов.

Каждая из восьми строф стихотворения предлагает одинаковое развитие фантазии.

Поскольку стремление Стивенса к элегантности носит специфически антибуржуазный оттенок, оно иногда находит выражение в неожиданной, не просто глупой, а голой и сдутой фразе. В «Мотиве метафоры» он рассматривает источники нашего стремления к фигуративной элегантности. Среди вещей, от которых мы уклоняемся, есть «Тяжесть первого полудня, / Азбука бытия». Он не мог бы придумать более простой фразы, чем сведение качеств к буквам алфавита.И все же в этой линии есть что-то дерзкое и сверхъестественное, так что из ее непредвиденного, антипоэтического выражения возникает еще один вид обработки. Возможно, это элегантность непочтительности. «Идея порядка в Ки-Уэсте» достигает аналогичной элегантности своими учтивыми ритмическими повторениями. Строительные блоки просты — несколько слов, — но общая структура стихотворения завораживающая — одним словом, элегантная.

Стремление к элегантности действительно выходит за рамки явно противоположных стремлений Стивенса к воображению и реальности.В то время как в «Mrs. Уругвай», элегантность кажется исключительным достоянием «способного воображения», а сама миссис Уругвай кажется буржуазным утилитаристом, не видящим смысла в такой фальсифицирующей чепухе, другие упомянутые нами стихотворения предполагают наличие и элегантности действительности. В частности, в ранних стихотворениях элегантность тесно связана с чистым воображением, тогда как «самое пустое запустение» «Снежного человека» кажется не чем иным, как «огромной неизящностью». «Чай во дворце Хуна», например, тесно связывает разработку мира с воображением как замкнутым в себе, то есть с солипсизмом:

Из моего ума пролилась золотая мазь,

И мои уши запели гимны, которые они услышали.

Я сам был компасом моря:

Я был миром, в котором я ходил, и то, что я видел

Или слышал, или чувствовал, исходило не только от меня самого;

И там я оказался вернее и страннее.

Удовольствия «Палаза» самопроецирующего воображения, однако, не единственные. Есть и изящество реальности — острое эстетическое наслаждение от попытки содрать с себя все мази и бархат воображения, чтобы услышать «Плачут листья» и понять, что «наконец-то крик совсем никого не касается.Последнее стихотворение Стивенса «О простом бытии» стремится дойти до самого предела разума, воображения, где, предположительно, может начаться реальность. Находит скорее «Златоперую птицу», которая «поет на ладони, без человеческого смысла, / Без человеческого чувства, чужую песню». Стихотворение заканчивается барочным праздником аллитерационной элегантности: «Птичьи огненные перья свисают вниз».

Что это за изящество на пределе нашего воображения? Эта красота, которая нам совершенно чужда? Мы должны вернуться к раннему самообразованию Сантаяны и Стивенса в пустых церквях, чтобы понять.Элегантность – это качество, которое разрабатывает воображение. Это также то, что иногда кажется проникающим в реальность, будь то в своей чувственной летней непосредственности или в своей нечеловеческой странности. Именно это качество говорит нам, что в мире есть что-то большее или, по крайней мере, что-то «чужое», чем наши утилитарные заботы. Стивенс отождествляет его прежде всего со сакральным искусством католической церкви, со всеми теми выстроенными символами, которые уводят разум за его голую скалу реальности вверх, к небесам и к божественному.

Следовательно, элегантность Стивенса, по крайней мере отчасти, является тем, что Ганс Урс фон Бальтазар однажды назвал «эстетической теологией». То есть теория, предполагающая красоту этого мира, или красоту сакрального искусства, является адекватным символом и своего рода подтверждением красоты Божией. Наши мирские стандарты красоты дают нам критерий веры в то, что превосходит мир. Но у нее также есть некоторое качество того, что фон Бальтазар называет «теологической эстетикой», теории красоты, которая не стремится определять себя мирскими стандартами, а формой, которую Бог раскрывает в своем самораскрытии, своем откровении.Отсюда и птица в последнем стихотворении, которая оказывается непонятным образом чужой и вместе с тем насыщенной красотой.

Однако в религиозном увлечении Стивенса элегантностью есть парадокс. В « Эстетике » Дитриха фон Хильдебранда немецкий философ посвящает целую главу эстетической ценности элегантности. Он отмечает, что

В отличие от большинства типичных эстетических значений. . . элегантность полностью посюсторонняя. Ей нет места в вечности. Его нельзя найти per eminentiam в Боге и в вечности, как и все типичные эстетические ценности, такие как красота, изящество или поэтичность.Это не послание от Бога. Часто имеет модное чутье, а потому находится на обочине мира ценностей.

Элегантность, говорит Хильдебранд, имеет некоторое отношение к красоте, но в отличие от красоты мы не находим ее на каждом уровне бытия от смертного и мирского до вечного и божественного. Как и во всем, что относится к моде, в этом есть что-то нечестивое. Центральным прозрением теории эстетики Гильдебранда является его понятие «красоты второй силы», где чувственная красота каким-то образом раскрывает духовную красоту, превосходящую ее.Поэтому он обычно открыт для некоторой непрерывности или взаимопроникновения красоты этого мира и красоты божественного. Но элегантность не может идти дальше. Это исключительно мирская ценность, которая может говорить нам о благодати артиста балета, но не о благодати Божией.

Возможно, Стивенс просто запутался. Не веря в Бога, но восхищаясь священным искусством Церкви, он мог быть простым сторонним наблюдателем, смотрящим со стороны, не замечающим разницы между смертной и бессмертной красотой.Католицизм и современная поэзия казались одним и тем же из-за их чрезмерной пышной показухи.

Возможно, он просто был несерьезен. Некоторые исследователи поэзии Стивенса превратили ее в смущающе ханжеское светское евангелие, которое кажется глухим к тому, что Роберт Фрост назвал почти чистой «безделушками» звуков, гедонистической элегантностью в стихах Стивенса. Ивор Уинтерс, восхищавшийся философской глубиной Стивенса, был обеспокоен тем, «как быстро» стихи могут «выродиться в очень грубую комедию.Была ли работа Стивенса честным свидетельством разочарования или просто отвратительными наростами гедониста? Уинтерс не мог быть в этом уверен.

Я думаю, однако, что Стивенс знал, что делал, что он вызывал и у себя, и у своего читателя размышления о мирском и божественном. «Изящность» поэзии, казалось, тянулась к славе Божией, и в то же время она напоминала нам о своей приземленности, чувственности и глупости. Созерцание лирического стихотворения может быть как бы микрокосмом, стоящим в аналогичном соответствии с созерцанием Бога и всего им сотворенного.Как сказал Анри Бремон, между поэзией и молитвой существует какая-то правдоподобная аналогия. В обоих случаях ум останавливается на объекте, который является самоцелью, благом сам по себе, умопостигаемой тайной. В « Исповеди» Августина его самые возвышенные мысли, наиболее близкие к адекватному выражению истин богословия, даны в лирических рапсодах. Августин намекает, что вневременность лирической поэмы — это наш способ предвосхитить вневременное блаженство созерцания вечного света Бога.

И все же современное искусство и поэзия часто умышленно делают из себя пародию или пародию на подлинное созерцание; поэзия перестает быть по отношению к божественному и становится скорее его имманентной светской заменой. Джеймс Джойс, например, заменит свою юношескую веру в Евхаристию как Вечное Слово, ставшее сакраментальной, духовной плотью на алтаре, своим несерьезным учением о художнике как священнике «вечного воображения».

Стивенс явно хотел, чтобы поэзия была и тем, и другим.Элегантность была путем к божественному, но она также напоминает нам, что божественное может быть просто еще одним продуктом воображения. Он предполагает духовную тайну красоты, но также и смеется над ней. Он не мог быть уверен, что на самом деле означала «высшая элегантность». Соприкасается ли красота искусства с божественным? Это может быть. С другой стороны, это может быть и не так, но мысли поэта могут быть имманентной заменой мысли о Боге. Стивенс просто знал, что элегантность, какой бы она ни была, была целью его поэтической жизни.Это было то качество, благодаря которому и реальность, и воображение начинают раскрывать свои самые странные тайны.

Джеймс Мэтью Уилсон — доцент кафедры гуманитарных наук и августинских традиций Университета Вилланова. Уилсон — поэт и критик современной поэзии, чьи работы регулярно публикуются в различных журналах и журналах. Он опубликовал девять книг, в том числе «Висячий бог» (Angelico, 2018). Уилсон является поэтическим редактором журнала Modern Age , редактором серий Colosseum Books Францисканского университета в Steubenville Press и директором Института писателей Colosseum

И я прав — Сами Стивенс

 

Снова и снова

Примечания: Эта песня о том, как идти на огромный риск, доверяя кому-то свое сердце.Увидеть человечность в человеке, которого любишь, и посвятить себя добрым намерениям и прощению. Он посвящен человеку, с которым я познал этот новый уровень доверия.


 

Детка, я вижу тебя через эту дыру в стене,

Ты ходишь, ждешь, пытаешься принять решение

Ты боишься, что если ты его построишь, он упадет

Ну я я тоже боюсь, детка, темноты, которую мы могли бы найти

 

Я никогда не был честным в своих страхах

Я притворяюсь, что я в порядке, а потом меня вдруг озаряет

Я бегу за дверью, переписывая каждый год

Создавая истории для меня, чтобы принять то, что я сделал

 

Но, детка, я вижу,

Что ты просто хочешь быть человеком

Быть хорошим и понятым, и знать, что значит жить.

Но то, что мне 23 года, означает, что я знаю меньше, чем ты знаешь меня

Так что, детка, я буду прощать тебя, снова и снова

Если ты меня простишь, снова и снова

Мы построим дом из ошибок, и нам это понравится

Дом, построенный для двоих

 

У нас нет колец, но мы все равно будем петь Давайте останемся вместе

Потому что это все, что мы хотим, все, что мы хотим делать

Есть было много штормов, которые мы пережили,

Но все, что они сделали, это приблизили меня к тебе

 

Твои глаза, каждое утро,

И просто чувствовать тебя каждую ночь, это все, что нужно женщине

Снаружи, это может быть буря

Но я в безопасности здесь, с тобой, и ты в безопасности со мной

 

Но, детка, я вижу,

Что ты просто хочешь быть человеком

Быть хорошим и понятым, и знать, что значит жить.

Но то, что мне 23 года, означает, что я знаю меньше, чем ты знаешь меня

Так что, детка, я буду прощать тебя, снова и снова

Если ты меня простишь, снова и снова

Мы построим дом из ошибок, и нам это понравится

Дом, дом, дом

 

Но, детка, я вижу,

Что ты просто хочешь быть человеком

Быть хорошим и понятым, и знать, что значит жить .

Но то, что мне 23 года, означает, что я знаю меньше, чем ты знаешь меня

Так что, детка, я буду прощать тебя, снова и снова

Если ты меня простишь, снова и снова

Мы построим дом из ошибок, и нам понравится

Дом, построенный для двоих


 

Le Monocle de Mon Oncle Уоллеса Стивенса — Стихи

 "Матерь небесная, царица облаков,
О скипетр солнца, корона луны,
Нет ничего, нет, нет, никогда ничего,
Как столкновение краев двух слов, которые убивают."
И поэтому я издевался над ней в великолепной мере.
Или это я один над собой издевался?
Хотел бы я быть мыслящим камнем.
Море пенящихся мыслей снова вздымается
Сияющий пузырь, которым она была. А потом
Глубокий поток из какого-то более соленого колодца
Во мне рвется его водянистый слог.

II.
Красная птица летит по золотому полу.
Это красная птица, которая ищет свой хор
Среди хоров ветра и влаги и крыла.
С него хлынет поток, когда он найдет.
Мне разорвать эту сильно скомканную вещь?
Я человек состояния, приветствующий наследников;
Ибо пришло, что так я приветствую весну.Эти хоры долгожданного хора для меня прощания.
Никакая весна не может пройти мимо меридиана.
Тем не менее, вы упорствуете в анекдотическом блаженстве
Чтобы поверить в звездное знание.

III.
Не зря же этот старый китаец
Сидели, наслаждаясь горными бассейнами
Или в Янцзы выучили свои бороды?
Я не буду играть в плоский исторический масштаб.
Ты знаешь, как красавицы Утамаро искали
Конец любви в их всеговорящих косах.
Вы знаете горные прически Бата.
Увы! Все парикмахеры жили зря
Что ни один завиток в природе не сохранился?
Почему, не жалея этих прилежных призраков,
У тебя капает в волосы после сна?

IV.Этот сочный и безупречный плод жизни
Падает, оказывается, под собственным весом на землю.
Когда ты была Евой, ее едкий сок был сладок,
Невкусный, в своем райском, садовом воздухе.
Яблоко служит не хуже любого черепа
Быть книгой, в которой можно читать круг,
И так же превосходен тем, что составлен
Из того, что, как черепа, гниет обратно в землю.
Но он превосходен тем, что как плод
О любви, это книга, слишком безумная, чтобы читать
Раньше человек просто читал, чтобы скоротать время.

В.
На высоком западе горит яростная звезда.Это для огненных мальчиков была установлена ​​​​звезда
И для близких им благоухающих девственниц.
Мера силы любви
Является также мерой силы земли.
Для меня быстрый электрический удар светлячка
Утомительно тикает время еще один год.
А вы? Помните, как пришли сверчки
Из травы-матери, как родня,
Бледными ночами, когда твои первые образы
Нашел намеки на вашу связь со всей этой пылью.

VI.
Если мужчины в сорок будут рисовать озера
Эфемерный блюз должен слиться для них в один,
Основной сланец, универсальный оттенок.В нас есть субстанция, которая преобладает.
Но в наших любовях амористы различают
Такие колебания, что их скрининг
Задыхается, чтобы присутствовать на каждом причудливом повороте.
Когда амористы лысеют, то любовь сужается
В компасе и учебной программе
Интроспективных изгнанников, лекций.
Это тема только для Гиацинта.

VII.
Мулы, на которых едут ангелы, медленно спускаются
Пылающий проходит, из-за солнца.
Прибывают спуски их звенящих колокольчиков.
Эти погонщики мулов по-своему изящны.
Между тем центурионы хохотали и били
Их пронзительные кружки на столах.Эта притча, по сути, сводится к следующему:
Небесный мед может прийти, а может и не прийти,
Но земля приходит и уходит одновременно.
Предположим, эти курьеры привезли в своем поезде
Девица, увенчанная вечным цветением.

VIII.
Как тупой ученый, я смотрю, влюбленный,
Древний аспект, касающийся нового разума.
Он приходит, расцветает, приносит плоды и умирает.
Этот тривиальный троп открывает путь к истине.
Наш цветок ушел. Мы его плоды.
Две золотые тыквы раскинулись на наших лозах,
В осеннюю погоду, забрызганную инеем,
Искаженный здоровой полнотой, превратился в гротеск.Мы висим, как бородавчатые кабачки, полосатые и лучистые,
Смеющееся небо увидит нас двоих
Смытые до корки гниющими зимними дождями.

IX.
В стихах диких движениях, полных грохота,
Оглушенный криками, столкновениями, быстрыми и уверенными
Как смертельная мысль о людях, совершающих
Их любопытные судьбы на войне, приходите, празднуйте
Вера сорока, подопечный Купидона.
Самое почтенное сердце, самое похотливое тщеславие
Не слишком похотливо для вашего расширения.
Я викторины все звуки, все мысли, все все
За музыку и манеру паладинов
Чтобы подношение было подходящим.Где мне найти
Адекватная бравура этому великому гимну?

ИКС.
Пижоны фантазии в своих стихах уходят
Памятные вещи о мистических носиках,
Самопроизвольно поливают свои песчаные почвы.
Я йомен, как такие люди идут.
Я не знаю ни волшебных деревьев, ни ароматных ветвей,
Никаких серебристо-румяных, золотисто-красных плодов.
Но ведь я знаю дерево, которое плодоносит
Подобие того, что я имею в виду.
Он стоит гигантский, с определенной вершиной
К которому все птицы приходят когда-нибудь в свое время.
Но когда они уходят, этот кончик все равно качает дерево.XI.
Если бы секс был всем, то каждая дрожащая рука
Заставит нас пищать, как кукол, желанные слова.
Но заметьте бессовестное коварство судьбы,
Это заставляет нас плакать, смеяться, хрюкать и стонать, и кричать
Скорбный героизм, щиплющие жесты вперед
От безумия или восторга, без оглядки
К этому первому закону. Мучительный час!
Прошлой ночью мы сидели у розового озера,
Обрезанный лилиями, мчащимися по ярким хромам,
Острый до звездного света, в то время как лягушка
Загудели из самого его чрева одиозные аккорды.XII.
Это голубой голубь, который кружит по голубому небу,
На боковом крыле, по кругу, по кругу и по кругу.
Белый голубь порхает на землю,
Устал от полета. Как темный раввин, я
Наблюдал в молодости природу человечества,
В барском кабинете. Каждый день я находил
Человек оказался пустышкой в ​​моем жалком мире.
Как розовый раввин, позже я преследовал,
И до сих пор преследуют, происхождение и курс
Любви, но до сих пор я никогда не знал
Что трепещущие вещи имеют такой отчетливый оттенок. 

«Это Стивенс | Журнал «32 стихотворения»

Бен Гласс

Самое близкое чувство к предвкушающим канунам Рождества в детстве приходит благодаря Уоллесу Стивенсу.Я ловлю себя на том, что часто читаю Стивенса зимой и особенно в праздничные дни, когда сочетание холодного голоса Стивенса и тех специй звука так хорошо сочетается с атмосферой Рождества. В детстве странная мысль о том, что Санта-Клаус на самом деле вошел в мой дом и оставил подарки под нашей елкой, наполняла меня как головокружением, так и той особой отстраненностью, которая приходит с приостановкой неверия (в детстве у меня не было никаких доказательств того, что Санта может быть реально — даже если я не знал законов физики и был невежественным в науке, я никогда не видел ничего, кроме птичьего полета, и знал, насколько герметичен наш дымоход).Я держался подальше от реальности, чтобы сохранить иллюзию. Другими словами, Санта-Клаус сопротивлялся моему разуму, как, по словам Стивенса, и должно быть стихотворение. Теперь я читаю Стивенса с неподвижным предвкушением, ожидая невозможности стиха, веря ему, несмотря на то, что не понимаю его. Из «Снега и звезд»:

Граклы поют перед весной
Самая крутая — ох! Да, в высшей степени блестяще.
Они поют прямо мощно.

Возможно, я читаю Стивенса в это время года, потому что его стихи отражают единственную атмосферу Рождества, которую я могу вынести: в основном торжественную, в основном уединенную, и если уж хочется веселья, то оно должно быть тщательно разбавлено первыми двумя атрибутами (Гимн «O Come O Come Emmanuel» воплощает эту динамику).В канун Рождества полуночный ритуал в епископальной церкви моего детства был мрачным, литургическим и богато украшенным. Во время мессы при свечах я неуверенно пел из сборника псалтырей, а священнослужители в рясах вели собрание. Несмотря на пережитое ожидание (до рождественского утра оставалось всего несколько часов), все было невероятно мирно. И темно. Я думаю, что многие стихи Стивенса отражают эту торжественность и умиротворение, особенно «Снежный человек», любимый праздник.

Рождество для меня по-прежнему время ожидания, долгого ожидания и торжественного, низкосортного веселья.Наши щеки краснеют от холода. У нас есть семьи и дома, но сам акт дарения отражает вечную нехватку или ограничение нашей жизни. Стихотворение Стивенса «Последний монолог внутреннего любовника» отражает семейную солидарность, которую я чувствую во время каникул. Это задумчиво, таинственно и скромно. Его преднамеренные терцеты имеют сложный синтаксис, который превращает чтение вслух в прекрасную личную песнь. Это стихотворение о свете свечей и тепле против холода, о личном опыте единения, которое воплощает в себе это время года:

Зажгите первый свет вечера, как в комнате
В которой мы отдыхаем и по малому поводу думаем
Воображаемый мир есть высшее благо.

Таким образом, это самое интенсивное рандеву.
Именно в этой мысли мы собираемся,
Из всех безразличий, в одно:

В одной вещи, в единой шали
Плотно обернутой вокруг нас, поскольку мы бедны, тепло,
Свет, сила, чудесное воздействие.

Здесь, сейчас мы забываем друг друга и самих себя.
Мы чувствуем неясность порядка, целого,
Знания, того, что устроило свидание.

В пределах своей жизненной границы разум.
Мы говорим, что Бог и воображение едины…
Как высоко эта самая высокая свеча освещает тьму.

Из этого же света, из центрального ума,
Мы создаем жилище в вечернем воздухе,
В котором достаточно находиться там вместе.


 

Все для себя — Суфьян Стивенс

110
99
86
88
123
101
117
113
104
97
91
118
112
132
123
127
109
89
101
114
135
128
117
110
97
123
135
111
108
115
82
118
138
133
111
124
112
96
104
138
144
132
122
120
96
115
111
120
118
127
122
117
116
126
149
119
132
143
98
111
112
118
134
123
106
117
106
94
109
123
109
111
77
119
130
122
129
135
118
119
136
134
127
128
131
121
122
107
126
125
133
117
122
113
117
122
152
125
135
126
108
114
109
115
97
122
117
99
106
128
147
124
125
110
115
116
98
119
118
123
107
101
131
120
146
132
123
128
102
112
134
132
140
124
106
118
102
120
136
129
149
118
107
106
137
122
131
110
125
96
112
101
114
114
135
90
98
92
128
126
100
134
129
97
94
100
128
122
99
101
103
102
122
112
111
118
106
91
84
108